Главная  |  О журнале  |  Новости журнала  |  Открытая трибуна  |  Со-Общения  |  Мероприятия  |  Партнерство   Написать нам Карта сайта Поиск

О журнале
Новости журнала
Открытая трибуна
Со-Общения
Мероприятия
Литература
Партнерство


Архив номеров
Контакты





Продажа по промокоду айхерб в интернете намного выгоднее для покупателя.
Магазин specinfo.ru предлагает низкие цены на адресно-аналоговый прибор приемно-контрольный.



soob.ru / Архив журналов / 2011 / Рождественские лекции 2000-2007 гг. / Концепт

ЛЕКЦИЯ VII. ЧЕЛОВЕК КАК ИНЖЕНЕРНОЕ СООРУЖЕНИЕ — ПЛЕМЯ, ТЕЛЕСНОСТЬ (КОРПОРАЦИЯ), ГОРОД


Ефим Островский
Версия для печати
Послать по почте

19 ДЕКАБРЯ 2006 ГОДА.ОТЕЛЬ «HOLYDAYINN»

ВРЕМЯ СБОРКИ. ПОВТОРЕНИЕ ПРОЙДЕННОГО

Впервые я позволил себе не сформулировать в приглашении тему.

Дело в том, что, на мой взгляд, я всегда работаю в одной и той же теме.

Наверное, многие присутствующие знают, что «тема» по-гречески обозначала одновременно и минимальный военный отряд, и территорию, которую он может удерживать. Вижу в этом сходство с французским lieutenant — «лейтенант», где lieu — это «место», а tenant — «держащий».

Из этого понятно, что лейтенант — командир минимальной тактической единицы — есть смысл темы, система означала строй тем.

То есть — сочетание тактических единиц, способное себя преобразовывать, плюс — набор общих принципов, делающий систему (то есть совокупность тем) целостной. Иначе говоря: объединяет их вокруг цели.

Так вот, в этом году я позволил себе не объявить тему заранее.

Потому что надеюсь и верю, что моя большая тема — та система, которую я читаю, все время одна и та же, simper idem. И я точно мог предположить, что пришедшим я уже настолько (скажу, кокетничая) «надоел», что тему встречи могу назвать здесь и сейчас.

В чем была моя проблема?

Почему впервые тема не была названа?

Дело в том, что этот год для меня — год, предзавершающий мой восьмилекционный цикл. Сегодня — седьмая лекция из запланированных восьми.

И сегодня мне нужно подвести предварительные итоги. Конечно, итожить мы будем через год, но предподытоживание проведем сегодня. Потому что пора начать сборку тем, излагаемых уже много лет, в некоторое целое. Пора придавать конструкции из лекций некото¬рую завершенность.

Напомню, я читал последовательно темы «О Предназначении», «Видение» и «О Целях». Затем обратился к теме культурной контрреволюции. Потом была лекция со сложным названием «Субъект или сумма влияний?». И наконец, та, которую только что мы могли вспомнить по фильму(1), называлась «Род, страна, исто¬рия».

В чем была логика этого изложения?

Почему эти темы были структурированы именно таким образом?

На это можно посмотреть с нескольких сторон. Попробую сделать это просто.

Первые три лекции были соотнесены с той структурой, в которой в современном управленческом языке — языке стратегического менеджмента — обсуждается идеология. В частности — корпоративная идеология.

Тогда (а мы начинали в 2000-м) тема идеологии, напомню, была фактически под запретом. Еще жив был управляющий миф (ныне демонтируемый) о том, что в «холодной войне» есть проигравшие. И что им об идеологии говорить нечего.

Кто-то к этому относился как к указанию. Кто-то — как к крайнему неудобству. Но важно было найти язык, в котором уже тогда можно было бы обсуждать эту важнейшую для страны тему — тему идеологии.

Откуда, собственно, взялся этот заход через корпоративный язык — язык стратегического управления? Фактически это калька с североевропейского (потом пришедшего в Америку) конструкта: «mission, vision, goals».

В этом был смысл первых трех ходов.

Нам важно было очень внимательно и серьезно взглянуть на то, что в стратегической мысли ХХ века именуется «цель целей».

Затем положить видение, в котором цель целей (без кавычек) может быть контекстуализирована. И от этого контекста отстроить набор стратегических целей. Вы спросите: для кого? На этот вопрос я отвечу позже. Он нетривиален.

Четвертая лекция — «Культурная (контр) революция». В 2003 году эта тема была очень важна. Ибо, читая первые три темы в задуманной системе, я сталкивался с тем, что язык, в котором мы общаемся, — я имею в виду русский язык, сильно поврежденный в ХХ веке, не позволяет достичь легкого и свободного общего понимания с аудиторией.

Возьмем хотя бы слова, например, моей третьей лекции. Лекции «О Целях».

С одной стороны, если обратиться к здоровому русскому языку, то легко обнаружить, что цель — это то, что задает целостность. А раз так, то цель всегда идеальна. Находится в идеальном пространстве. И в этом смысле в земной нашей жизни недостижима. Она может исчерпываться, может служить неподвижным двигателем, но цель (не говоря уже о цели целей) лишь исчерпаема, но недосягаема. И потому ее необходимо различать с задачей.

Но в силу того, что язык 90-х годов (а в начале 2000-го мы еще жили в этом языке) был построен как низкокачественный перевод с английского, теряющий нюансы и различения, мы нередко путали цели с задачами.

Я мог бы говорить об этом весь вечер, но у меня большой план. Поэтому лишь помечу проблему: когда язык страны был нарушен и приведен в неработоспособное состояние, нужно было найти рамку, метафору, в которой можно отнестись к себе, говорящим на испорченном языке, как к людям, которых надо реконструировать.

Сконструировать заново.

Нужно было найти метафору, способную передать вопрос: что делать с этим языком? Которым мы говорим (а, если помните, есть версия, что он говорит нами), но говорить на котором не можем. Потому что он не дает обсуждать действительно важные, стратегические, личные, семейные, родовые, корпоративные цели и устремления. И вот, с одной стороны — мы и есть этот язык, а с другой — пора его менять.

Четвертая лекция была поиском этой метафоры. Метафоры культурной (контр)революции. Опрокидыванием мощного конструкта, блокирующего возможность самоопределения человека, говорящего по-русски. Как помнят многие присутствующие, я всегда проводил тождество между русским и тем, кто говорит и думает по русски. И четвертая лекция была для меня размышлением о том, можно ли говорить на русском, являющемся обратным переводом с других языков, или нужно найти в себе форму восстановления, оживления языка, если хотите — реставрации языка. Не могу не заметить, что, как мне указывали коллеги, вторым по значимости институтом, который кодифицировался в Российской Империи, был русский язык.

Затем была тема «Субъект или сумма влияний?». Самая сложная, стержневая тема во всей системе лекций.

Разговор о способе быть в сегодняшнем мире. Быть, а не казаться.

Разговор о том, как можно быть русским, быть по русски, находить инструменты, опоры, союзников (и врагов!), на которых можно опираться. Которые бы помогали то, что мы ищем как свою страну, превратить в субъект, а не в сумму влияний. И — насколько это возможно — не только по отношению к нашей стране, но и к современному миру.

Некоторые люди, сталкиваясь со мной во внелекционном пространстве — на приемах, в неформальных компаниях, выпив, начинали меня тихонько так толкать локтем и заговорщицки шептать: слушай, ты все-таки скажи, я, конечно, понимаю, что все сложно, но ты мне скажи, зачем ты читаешь лекции? В чем их цель? При этом в глазах была глубочайшая загадка, подвох, хитринка... Они чувствовали: что-то здесь такое есть. По поведению было понятно, что они не ждут, что я им все расскажу, но хоть что-то.

Сомнение, которым я хотел поделиться, — это сомнение в эффективности выбранного курса. В эффективности моих лекций.

Оно вызвано тем, что год от года я сталкиваюсь с тем, что часто они неточно интерпретируются. А именно — в логике морализаторства и упрека. И это мешает осваивать инструменты, которыми я стараюсь делиться с аудиторией.

И потому сегодня я хочу пометить, что еще на первой лекции — «О Предназначении» — я указывал на их смысл. Эти лекции — поиск. И в то же время — ежегодный отчет о поиске способности жить более осмысленно, нежели это предлагает массовый рынок.

Это именно поиск, а не доктринальное изложение.

В большей степени постановка вопросов, чем дача ответов.

Потому что, на мой взгляд, очень немного найдется институтов в России и мире, которые обладают и правом и силой, достаточными, чтобы давать ответы доктринально.

В последнем номере журнала «Со-Общение» опубликована моя небольшая лекция узкому кругу (переработанная в интервью), где я утверждал: чему бы человек ни хотел учиться (а обсуждали мы там тему школы и обучения в контексте боевых искусств) и как бы ни искал мастера-учителя, прежде всего ему надо найти в себе ученика. И в некотором смысле то, что все эти годы я ежегодно рассказываю в декабре, — это рассказ о поиске ученика. О поиске ученика в себе. О попытке осмыслить свое несовершенство и найти инструменты, которыми его можно преодолевать.

Шестая лекция называлась «Род, страна, история». На ней мы начали обсуждать институциональные формы обустройства человека в этом мире, более точно и внимательно отслеживая тот ремонт, то восстановление языка, которое необходимо для поиска способности быть: что для человека, что для рода, что для семьи, что для России, что, в общем-то, и для истории.

И после такого длинного вступления я назову тему сегодняшней лекции.

Она сложна. Я ее собирал до последних дней. Обсуждал со многими присутствующими и не присутствующими здесь людьми. Ведь, согласитесь, сделать предытоговую сборку — задача непростая.

Так вот. Тема сегодняшней лекции: «Человек как инженерное сооружение? — Племя, телесность (корпорация), город».

ВПРАВИТЬ ЯЗЫК. ОПЕРЕДИТЬ МИР

Провокация моего вопроса очевидна. Немыслимо, немыслимо для сегодняшнего языка, владеющего нами, обсуждать человека как сооружение. Тем более — инженерное.

В современном языке принято полагать, что человек есть целостная личность. Принято полагать, что такой человек, каков он сегодня, был всегда. Принято полагать, что нет никакого вопроса о человеке: посмотри вокруг — вот они, человеки, ходят, с двумя ногами, без перьев.

А если и пойдет разговор о том, что человека можно менять. Что доступны техники его развития. Что можно строить человека. То он сразу упрется в жесткий и грубый дискурс кодирования, зомбирования, в лучшем случае — программирования.

При этом как-то забывается, что зомбируют мертвых. Забывается, что язык кодов — это профессиональный язык, который в публичное пространство сложно выносим просто потому, что слово «код» имеет огромное число смыслов в разных профессиональных средах, и потому в сегодняшнем дискурсе — в пределе — может означать все, что угодно.

Что же касается программирования, то должен сказать, что пугать им людей бессмысленно, так же, как пугать ежа сами знаете чем. Потому что почти все люди, сидящие в этом зале, — это давно запрограммированные люди. В зале есть буквально единицы тех, кто не программирован. Или даже — скажем точнее — распрограммирован. Это представители древних религиозных традиций, испытавших серьезнейшие вызовы и серьезнейшие уязвления в ХХ веке в России.

Остальные программированы. Включая меня. И вопрос состоит не в том, хорошо или плохо программирование, а в том, как способен и способен ли вообще человек перепрограммировать себя.

Оставляю в стороне вопрос, не является ли вообще любой человек носителем той или иной программы. Ибо эта тема отдельного и большого разговора. И я был бы готов в таком разговоре поделиться своими сомнениями на этот счет, et pro, et contra.

Мы не можем не заметить, что в ХХ веке по отношению к России несколько раз были осуществлены масштабнейшие программные, кодирующие воздействия. И теперь, чтобы сладить с этой хворью, с этим вывихом, о котором я говорил в четвертой лекции, нужно овладеть техниками его вправления. Пора вправлять культуру. Вправлять язык. И потому наше внимание к, беря шире, теме человека как инженерного сооружения, если хотите — как архитектурного сооружения, можно оценивать очень по-разному, но нельзя замалчивать и выводить за рамки публичного обсуждения.

Сейчас я определю это слово — публичного — точнее. Публичного в том смысле, в котором мы говорим о публике как о людях, имеющих общее дело. Дело, которое именно в силу своей публичности является общим для всех его участников.

В этой публике, имеющей общее дело, будучи телом республиканской формы правления, не обсуждать эту тему невозможно. Иначе мы попадем в положение, когда — по Лескову — станем чистить оружие кирпичом. Причем оружие самое современное. И — угодим в гигантское технологическое отставание, которое уже однажды очень резко проявилось в ходе «холодной войны» и которое сегодня нам надо — смотрите! — не сократить, не догнать и перегнать надо, а, пользуясь огромным опытом последних десятилетий, положить новое направление движения. И на нем не столько обогнать, сколько опередить мир. И, если хотите, задать ему новый курс развития.

У нас есть для этого все возможности.

С КЕМ СОРЕВНУЕМСЯ? КОМУ СО-РЕВНУЕМ?

На мой взгляд, та кутерьма, та кампания жесткого давления на дискурс гуманитарных технологий, на их язык, эта атака, что ведется непрерывно не менее десяти лет, эта антироссийская атака — есть одна из ключевых операций против нашей страны.

И те, кто поддерживает бойкотирование этого дискурса, кто поддерживает его опошление и задвигание на задний план, превращение его в дискурс теневой экономики, — это вольные или невольные агенты закрепления технологического отставания России. Именно сюда указывает первая синтагма сегодняшней лекции — «Человек как инженерное сооружение».

Вспомню для связки историю, что приключилась со мной несколько недель назад, когда, обсуждая с достаточно высокопоставленными чиновниками необходимость различительного взгляда на гуманитарно-технологический кластер, важность выделения этого кластера и его поддержки, я столкнулся с любопытным встречным ходом.

Люди, десять минут назад говорившие со мной о конкурентоспособности России, вдруг заявили мне: нельзя. Нельзя включать термин «гуманитарные технологии» в серьезные документы. Спрашиваю: почему? Как же, отвечают, ведь нет же западного аналога. Вот развитие общественных связей — пожалуйста, потому что есть public relations development. А гуманитарные технологии — нет. Ну, нет же аналога! Нас не поймут.

Тут я не удержался и произнес филиппику о невозможности всерьез говорить о конкурентоспособности страны, и тут же — через десять минут — передовую, мирового значения концепцию пихать в дальний ящик стола. Где она будет лежать, пока они там, на Западе, что-то подобное не выдумают и не назовут на удобном для себя языке. В котором их системность будет куда более мощной и защищенной от других языков. Ну а потом мы — да — переведем это на русский и побежим следом!..

Один из умнейших людей современности, Алексей Михайлович Песков, филолог и историософ, в одной из своих последних книг «Русская идея и русская душа» указывал, что русскую культуру уже несколько столетий пронизывает тема ревнования Европе. «Ревнования» от того самого рев-нования, которое мы обсуждали на одной из прошлых лекций, как часть слова со-ревнование, оно же — competition. И как по-английски competition в одном из своих самых простых значений есть «совместная молитва», так и в русском языке слово «ревнование» связано с очень высокими пластами бытия — религиозными пластами.

Со-ревнование, как мы обсуждали прежде, в европейских культурах—русской, французской, других (ведь competition — не английское, а французское слово) — можно понять как описание людей, бегущих рядом (есть еще слово — конкуренция, по-французски — concurrence — буквально: «совместный забег») к общей цели.

Здесь важен момент наличия соперника. Того, которого ты не убиваешь по пути (тогда зачем сам бежал?), а в котором видишь отражение собственной способности конкурировать с собой. Который дает тебе возможность соревноваться с собой старым за себя нового. Иначе говоря — инженерно перерабатывать себя, заполнять дефициты, строить новые этапы обучения для найденного в себе ученика.

Многие говорят: чтобы ответить на вопрос, какая будет Россия, нужно ответить на вопрос о ее миссии в мире. О том, что она делает для него. На мой взгляд, подход, который я только что изложил, и доктрина гуманитарных технологий, как возможность его практической реализации, в совокупности с возвращением Европе идеального, на вопрос о России и мире отвечают.

Но, не слушая ответов, общество продолжает жить в ситуации back translation — обратного перевода — обратного в буквальном смысле, потому что гуманитарно-технологическая компетенция Западной цивилизации (или Европейской цивилизации) во многом была задана трудами русской школы управления начала прошлого века.

Можно посвятить отдельную лекцию большой теме «Россия как источник искусства управления». Но я для простоты вспомню Питирима Сорокина, о котором ни у кого здесь не будет вопросов. Кстати — заполню еще пару минут разговора, — недавно мне рассказали — и я был поражен, я не знал этого, — что в мировом музыкальном сообществе считается, что менеджмент — это русское изобретение. В связи с чем и кем? Да с Дягилевым же. С менеджером «Биттлз», который был русским. Понятно, что мировые музыканты это знают. Удивительно, что для них это — как дважды два.

И такие примеры можно привести во многих областях и отраслях. Нам доступно обширнейшее и богатейшее пространство, позволяющее соревноваться с собой. А мы что делаем?.. Не надоело нам еще играть в салочки? Есть куда более подобающие игры.

Подытожу этот этап разговора.

Без произведения «на себе» инженерной операции, в ходе которой мы изменили бы собственное отношение к себе как ко второгодникам... Без отказа от детской игры в догонялочку и перегонялочку. Без обретения силы указывать миру новые пути, и, соответственно, — устанавливать свои правила соревнования.

Без всего этого нам трудно быть.

Нам трудно даже казаться, как показали последние годы.

БУРЖУА-АРИСТОКРАТЫ. БЕЗ «ПОЧТИ».

Но я задержался на инженерном сооружении.

Между тем, необходимо положить ту триаду, которую я сделал второй частью темы, — «Племя, телесность, город».

Я хотел сделать очень спокойную, ясную, прозрачную, буржуазную лекцию. Хотел, чтобы мы, пусть в ущерб сверканию, яркости и блистательности, поговорили на простом — может быть, и неожиданном, — но на простом и понятном языке. Спокойно, никого не эпатируя (эпатажа достаточно), ничего не раскачивая, поговорили бы на уровне, если угодно — здравого смыс¬ла. Хотя многим здесь известно, как я не люблю это словосочетание, особенно в его английской форме, common sense — «общий смысл».

Но при этом не нужно уклоняться от сложностей. Нельзя проваливаться в логику «простых людей» — людей массового рынка. Да, нам нужно поговорить. Поговорить ясно и понятно. Но при этом помнить, что простота хуже воровства.

Я хотел начать эту часть лекции с разбора слова «буржуазия».

С воспоминания о том, что оно значило и что может значить сегодня в рамках масштабной инженерной операции по строительству нашей соревновательности. Или, говоря в обратном переводе, — конкурентоспособности.

В последнее время слово «буржуазия» связано с чем-то уничижительным. С чем-то пошлым, банальным, беспафосным, скучным. Ряд эпитетов можно продолжать. Самое лучшее произведение о буржуазии в современном русском фольклоре — это, конечно, история про мальчика, который идет по коридору школы — полный, в пиджаке, курящий сигару. А навстречу ему — директор школы.

Директор возмущенно вопрошает: как ты можешь курить в школе? А ну, быстро говори, какой класс? А тот в ответ: класс буржуазия.

Наверно, это лучший образец фольклора, отражающий проблему, которую я намерен сегодня пометить как тему для размышлений. Может быть — не на один год и не только для себя.

Мы уже забыли, что в Средние века слово «буржуазия» возникло от слова «бург» — «город». Буржуа называли тех, кто выступал от имени любого мастерства, другого по отношению к мастерству военного вождя и военного искусства.

Вот кто такие были буржуа.

То, что это слово происходит от «бург» — «город», — нам не сильно помогает. Поскольку мы можем здесь впасть в заблуждение, решив, что любой горожанин был буржуа. И потому, чтобы понять, что такое буржуазия в то время, когда она возникала, сначала припомним, что такое город.

На прошлой лекции, если помните, я говорил, что современный менеджмент — это индустриальное крестьянство. Точнее — постиндустриальное крестьянство. Какой же схемой я пользовался, когда высказывал эту, на первый взгляд, казалось бы, шутку? Хотел ли я кого-то обидеть? Имел ли в виду кого-то конкретно?

Нет.

Просто важно понимать, что город в те времена был не чем иным, как союзом некоторого количества высоких мастеров — мастеров искусств.

Напомню, в прошлый раз мы обсуждали, что мастер означает «господин», «хозяин». Так вот, город был местом, где хозяйствовали господа над множеством разнообразных искусств, кроме военного. Эти мастера, объединяясь в город как корпорацию, и пытались составить из себя, со-ставить — сделать совместные ставки в выравнивании своего статуса с военными вождями — с князьями, рыцарством.

Впрочем, как мы помним, в целом ряде городов имелись свои мелкие князья, не крупные землевладельцы — то есть не члены родов военных вождей, завоевавших свою страну с оружием в руках, а менее влиятельные. Но которые отказывались признавать себя людьми второго сорта, шли к мастерам других искусств и совместно с ними строили, если хотите, «клуб» для совместного проживания.

Иначе говоря — город.

Объединяясь в единое городское тело, они тем самым уравновешивали себя с war lords — военными вождями, с крупной аристократией, получая право и возможность разговаривать с ними на одном языке и в одной весовой категории.

Но сегодня таких городов нет.

Города сохранили в себе формально очень много похожего на время, когда они возникали, но утратили их содержание — корпоративность.

Кстати, целый ряд словарей при переводе латинского слова corporatio — corporation, corporacion, corporacio — указывают, что одним из его ключевых значений является именно «городская корпорация», «городское сообщество».

Чтобы сделать себя соразмерными социальному телу военных вождей, эти люди объединяли свои мастерства и, достигнув уровня — хозяйственного, правового, оборонного, — когда эти вожди должны были хорошо подумать, прежде чем посягать на их права, становились сомасштабными, соразмерными. При этом надо понимать, что, когда я говорю об этом «клубе для совместного проживания», я различаю в нем два типа жителей — те же два типа, которые хороший архитектор различает в доме со службами. Город — это ведь на самом деле своего рода развернутый дом.

Вот эти типы.

Первый — это хозяева города.

Те, кто приватизировал городские обременения, возлагал на себя необходимость сложить свои деньги и построить этот самый свой город. Каждый из них в отдельности не мог построить замок — не хватало капитала, но капитализировав доступные капиталы совместно, они могли строить замок на всех — свой город, огромный по сравнению с замком. И — повторю метафору — приходящий в весовую категорию военных вождей, которых, возможно, уместно сравнить с нынешними олигархами, если мы сравним ситуацию тогда и теперь и вспомним контекст прошлой лекции.

Вот эти искусные хозяева, высокие мастера над камнем, металлом, пищей, кожей, скальпелем, деревом, бумагой, краской, образом, мыслью, правом, словом, пером — наделенные предназначением — и были — буржуазия.

Имелись среди них и мастера боевых искусств.

Второй тип жителей — это те, кто обеспечивал возможность хозяйствовать этой буржуазии — почти аристократии.

И что самое любопытное, сегодня, как и тогда, судьба этого «почти» в руках мастеров — в руках многих из нас.

Стоит произвести редизайн языка, вспомнить об этой предыстории и начать жить так, и выяснится, что это «почти» — исчезло. Что буржуазия есть другая форма аристократии, республиканской в том смысле, в котором она обладает общим делом.

В этом смысле я говорю: буржуазия — это аристократия общего дела.

И республиканский язык—язык общего дела — куда ближе к аристократически-монархическому (вспомним аристократические города-республики), чем к демократическому дискурсу.

Оставляю за скобками обсуждения аспект, который, на мой взгляд, очень важен, но который, по недостатку времени, я не могу обсуждать ответственно. Я имею в виду, что в другом программном языке — греческом — куда более значимом и важном для Русского мира, слова «общее дело» звучат как литургия. Будем помнить и знать об этом, но пока оставим это знание на полях, как nota bene, как возможную тему для других бесед с другими людьми. Может быть — не со мной.

.IN CORPORE SANA…*

Итак — корпорация.

Это слово наиболее точно было бы перевести на русский язык как «телесность».

Хотя еще лучше было бы найти какой-то неологизм типа «вотелеснение», поскольку corporation — процессуальное слово.

И здесь я помечу последнюю перед восклицательным знаком подтему, а именно — вопрос: о чем мы на самом деле говорим, произнося слово «тело»? О материалистической физике человека? О телесном, как животном в человеке? Или о явлениях другого порядка?

В том смысле, в каком в названии лекции я поставил слово «корпорация» после слова «племя», мы можем вспомнить, что племя один раз может рассматриваться как нечто живущее в веках, а с другой стороны, словари дают нам синонимический ряд, в который входит, например, слово «поколение».

Племя равно поколению.

И в этом, на мой взгляд, очень важная, решительно важная тонкость. Нам нужно ответить на этот вопрос не академически, не вычитав что-то в книжке...

В сегодняшнем мире трудно отвечать на вопросы радикально, кардинально отвечать на вопросы, черпая ответы из текстов.

Текстов много. Их количество каждые полгода удваивается. И их верификация уже настолько сложна, что невозможна. И, значит, на основании текстов вы можете, как из кубиков, собрать мифологическое основание под любую базовую конструкцию.

Так что нам придется отвечать на этот вопрос деятельностно, а не книжно-академически.

Придется дать себе ответ о том, что такое наше поколение.

Не в том смысле, в котором, говоря о поколении, говорят о поколении людей, а в том, в котором, говоря о поколении, мы говорим о поколении идей, о поколении деятельностей, о поколении образа жизни.

От многих, почти от всех находящихся в зале, зависит ответ, который будет зафиксирован историей: про нас.

И ключевой вопрос, на который нам необходимо ответить: можем ли мы создать из себя, построить, сконструировать из себя — в том смысле, в котором мы есть наш язык, наши правила и рамки поведения и деятельности, в том смысле, в котором общество есть связная система, внутри которой можно строить те или иные конфигурации общественных связей и общественной связности... Сможем ли мы создать из себя такое поколение, которое превратится в одно или несколько племен/корпораций, которые включат в себя каждая по несколько исторически существующих родов/семей и которые из этих сложнейшим образом организуемых корпораций (и город здесь была лишь одна из метафор, хотя, на мой взгляд, и ключевая) учредят то явление мирового масштаба, которое станет субъектом, а не суммой влияний. И, пройдя через культурную контрреволюцию, ответит на вопрос о своих целях.

О своем видении.

О своем предназначении.

Спасибо вам большое!

Я немного задержался сравнительно с тем временем, которое планировал посвятить лекции. Но, надеюсь, не утомил вас. И верю: в чем-то оснастил и помог.

Как всегда, заканчиваю лекцию тем, что надеялся, что принес вам нечто, что вы сможете использовать в следующем году. С наступающим Новым годом!




1 - Лекция «Человек как инженерное сооружение — племя, телесность (корпорация), город» предварялась фильмом о предыдущей лекции.
* - Лат. «В здоровом теле.» — часть знаменитого латинского афоризма: «В здоровом теле - здоровый дух».


Добавить комментарий

Текст:*
Ваше имя:*
Ваш e-mail:*
Запомнить меня

Комментарии публикуются без какой-либо предварительной проверки и отражают точку зрения их авторов. Ответственность за информацию, которую публикует автор комментария, целиком лежит на нем самом.

Однако администрация Soob.ru оставляет за собой право удалять комментарии, содержащие оскорбления в адрес редакции или авторов материалов, других участников, нецензурные, заведомо ложные, призывающие к насилию, нарушающие законы или общепринятые морально-этические нормы, а также информацию рекламного характера.






Рождественские лекции 2000-2007 гг.
Концепт
Восемь открытий Ефима Островского
Дмитрий Петров
ЛЕКЦИЯ I. "О ПРЕДНАЗНАЧЕНИИ"
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ II. ВИДЕНИЕ. КООРДИНАТЫ НОВОЙ ПОЛИТИКИ
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ III. О ЦЕЛЯХ.
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ IV. ДА ЗДРАВСТВУЕТ (КОНТР)РЕВОЛЮЦИЯ!
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ V. СУБЪЕКТ ИЛИ СУММА ВЛИЯНИЙ?
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ VI. РОД, СТРАНА, ИСТОРИЯ.
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ VII. ЧЕЛОВЕК КАК ИНЖЕНЕРНОЕ СООРУЖЕНИЕ — ПЛЕМЯ, ТЕЛЕСНОСТЬ (КОРПОРАЦИЯ), ГОРОД
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ VIII. НАСЛЕДОВАНИЕ КАК СПОСОБ ЖИЗНИ. СТРАТЕГИЯ КАК РАБОТА НАД ОШИБКАМИ
Ефим Островский


e-mail: info@soob.ru
© Со-общение. 1999-2017
Запрещается перепечатка, воспроизведение, распространение, в том числе в переводе, любых статей с сайта www.soob.ru без письменного разрешения редакции журнала "Со-общение", кроме тех случаев, когда в статье прямо указано разрешение на копирование.