Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2011/0/0/5


ЛЕКЦИЯ VI. РОД, СТРАНА, ИСТОРИЯ.

21 ДЕКАБРЯ 2005 ГОДА. ОТЕЛЬ «НАЦИОНАЛЬ»

Участникам VI лекции Ефима Островского —
вместе с приглашениями — был направлен
предваряющий ее документ, ориентирующий их в
содержании выступления и позволяющий подготовиться к нему.

27 ДЕКАБРЬСКИХ ТЕЗИСОВ О КАПИТАЛИЗАЦИИ РОССИИ

1. Россия-РФ — страна, не наследующая ни Российской Империи, ни Советскому Союзу: наследовать средства, не наследуя целей, — невозможно, потому что новые цели требуют всегда смены средств.
2. Поэтому нам имеет смысл перестать делать вид, будто бы наша страна уже есть, — и начать выстраивать архитектуру ее капитализации не с нуля (это ослабляет переговорную позицию вовне) — но как будто бы заново. Прежде всего следует по-новому понять, что такое капитал.
3. Капитал можно уподобить «невидимой территории». Капиталы населяются людьми — подобно феодальным территориям Средневековья. Крупные капиталы подобны королевствам и княжествам, средние— баронствам и графствам, мелкие — дворянским наделам более поздней средневековой эпохи.
4. Капиталы объединяются в державы (империи, государства, федеративные союзы) подобно тому, как в них объединялись королевства и княжества. Капиталами наделяются опоры государства — подобно тому, как даровались баронства. Есть капиталы графского типа — обозначающие пограничный характер пространства, которое они занимают, с миссией обороны этих границ. Державы дают возможность заслужить капитал — как заслуживались дворянские владения.
5. Ведя речь о «капитализации страны», мы говорим о складывании, собирании государства из капиталов подобно тому, как в Средние века государства складывались из территорий. Речь идет о повышении связности — когерентности — капиталов.
6. Задача капитализации страны — это задача создания целостной конструкции из многочисленных капиталов, иначе говоря — создание группы общих целей для капиталов общего происхождения. Капитализированная страна — это страна, состоящая из капиталов, имеющих общее предназначение (цель целей).
7. Страна, капиталы которой имеют конфликтующие между собой предназначения, подобна стране, переживающей т.н. «феодальную раздробленность», грозящую распадом. Страна, в которой капиталы собираются вокруг единого предназначения — это страна, стремящаяся к государственной, державной форме.
8. Капиталы требуют для своего существования определенной деятельности — владения. Это важно подчеркнуть: владение — это не предмет, а процесс. История мира наполнена переделами владений (одна из сторон истории — постоянный «передел собствен-ности»).
9. Процесс владения неестественен — он должен быть деятелен, то есть искусствен, и зависим от искусства власти тех, кто владеет капиталом. Искусство владения (которое сегодня принято называть управлением) восходит к боевым искусствам — не столько в их тактической (единоборской), сколько в их стратегической ипостаси.
10. Не случайно слово «стратегия», начинавшееся как военный термин, — давно уже используется в области менеджмента, предпринимательства, экономики.
11. Зная (или интуитивно ощущая) это, владельцы капиталов нуждаются в том, чтобы осуществлять владение, с одной стороны — самостоятельно, с другой стороны — согласованно, то есть иметь общую стратегию.
12. Государство сегодня — это не столько территория, сколько связные капиталы, осознавшие свою потребность в стратеге, государе.
13. Стратегия капиталов простирается не на годы — на столетия, до пределов отпущенной нам вечности.
14. Именно поэтому так важна для капитализации логика преемственности владения. Капиталы должны наследоваться; наследники должны образовываться и воспитываться. Вопрос наследования и наследников — это стратегический вопрос капитализации страны. Капитал не может быть «личным», капитал является капиталом только тогда, когда он является родовым капиталом.
15. Рода, подчинившие либо создавшие совокупность частных капиталов, частных дел, складывающих из себя общее дело (то есть части общего), — и есть по сути аристократия новой страны в том же смысле, в котором средневековая аристократия — те, кто складывал державы из своих (или дарованных им, или приобретенных ими) земель.
16. Именно здесь лежат логика современной республиканской аристократии. Res publica — «общее дело» (с латыни): правление тех, кто капитализирует страну.
17. Здесь же лежит различия между обычными странами — и державами. Мировые державы — это те, кто вместе держит (содержит) мир, управляя капитализацией уже мировой экономики. Управляя — то есть создавая правила.
18. Правила (стереотипы, нормы, стандарты, регламенты, понятия, проекты и программы) — один из наиболее важных продуктов для современной экономики. Прибыли от эмиссии правил выше, чем любые другие прибыли, потому что без правил капитализации невозможна капитализация как таковая. Правила (знаковые конструкции — то есть стереотипы, нормы, стандарты, регламенты, понятия, проблемы и программы) — и есть та самая знакоткань, в пространстве которой существует капитал.
19. Капиталы — это «территории знакоткани».
20. Это, впрочем, не означает, что физическая территория не имеет значения — текст знакоткани нуждается в носителе, на котором он будет записан, иначе он требует заучивания наизусть — к чему способны крайне немногие, да и тем свойственно иногда забывать изученное. Капиталы «пишутся» по территории, по ландшафту.
21. Население современного мира, однако, живет не «в территориях» — а «в капиталах». Населенные капиталы составляют сегодняшнее жизненное пространство для людей.
22. Осознавая или иногда интуитивно ощущая это, власть требует от капиталов приватизации обременений в той же степени, что и приватизации прибылей — в том же смысле, в котором общество, жившее на территориях в Средние века, должно было воспроизводиться, образовываться, обеспечивать преемственность моральных, трудовых, правовых и других стандартов.
23. Территория «кормила» не только трудоспособную часть населения. Это же требуется сегодня от капитала.
24. «Социальные» обременения, необходимые капиталу, легче всего понять, вспомнив или узнав значение слова «социум», которое в своем латинском значении определяло всех тех людей, которым цитадель (крепость, замок, кремль) давала убежище за своими стенами в случае прихода неприятеля.
25. Что есть современные «крепости» и вообще современная оборона, если капитал зависит от территории, но нетерриториален (в том смысле, в котором знаковая связность — то есть текст — зависит от своего носителя, но не отождествляется с ним)? Этот вопрос не может быть отвечен в рамках этой статьи — но ставит здесь смежную с проблемой капитализации проблему «социальной защиты — и социального наступления».
26. Эта статья требует в окончании, однако, не тезиса о социализации, а тезиса о капитализации. Этот тезис таков: Россия потеряла свою многосотлетнюю аристократию в начале прошлого века — и новую аристократию России сложат те, кто капитализирует новую Россию.
27. Капитализация сегодня — это создание, собирание государства республиканской России из населенных капиталов вокруг общего стратегического предназначения. Где же лежит это предназначение? Мы можем увидеть его в пространстве капитализации мировой экономики, нуждающемся в новой, молодой республиканской аристократии новой, молодой мировой державы.

Предваряя лекцию, к слушателям обратился Алексей Нечаев — президент компании «Фаберлик» и член Совета по конкурентоспособности и предпринимательству при Правительстве Российской Федерации.

Уважаемые дамы и господа!

Пять лет назад я впервые пришел на лекцию Ефима Викторовича.

После этого продажи в нашей компании в течение года выросли на тридцать — сорок пять процентов.

Надеюсь, многих участников сегодняшней встречи также ждут немалые успехи. Мой вам совет: если возникнет ощущение необходимости личной беседы с господином Островским, подойдите к нему, как это сделал я. Подойдите и скажите: требуем встречи. Быть может, кому-то повезет, и спустя некоторое время этот человек будет, подобно мне, представлять Ефима Островского на одной из будущих лекций.

Но почему подошел к нему я?

В то время наша компания развивалась очень динамично, и становилось все более и более ясно: время, когда можно успешно работать по схеме «товар-деньги-товар штрих» проходит. И уже скоро мало станет одной только схемы для ускорения темпов развития.

Но что можно положить поверх «товара-денег-товара»? — спросили мы себя. И кто может привнести в нашу деятельность идеи, способные найти отклик в наших сердцах, отразиться в нашем языке, в близких нам образах?

С таким человеком мы встретились на той лекции. Это был Ефим Островский.

Однажды я стал свидетелем спора двух очень знающих людей о том, почему возникла Московская Русь, Московское царство. Один из них считал, что благодаря ряду благоприятных обстоятельств, плюс — тому, что московские князья были очень сильными управленцами. А сильному управленцу все по плечу: он — хочешь, княжество создаст, а хочешь — целую империю. Второй же говорил: «Разве в этом дело? Причина в том, что был спроектирован и создан ряд духовных практик, ставших ценностным фундаментом для строительства государства».

Они спорили, а я думал: «А может быть, очень нужно и то, и другое?» Ведь сегодня мы испытываем дефицит и сильных управленцев, и ценностных оснований, ведущих их по деятельности?

Сегодня я рад представить человека, который много лет занимается управлением и одновременно трудится в пространстве идей и ценностей. Человека, сотрудничество с которым помогает мне, во-первых, думать о моей стране, как подобает не жителю, а гражданину; во-вторых, развивать мою компанию и, в-третьих, создавать мой род.

Объединение этих трех понятий — страна, история, род — в теме сегодняшней лекции кажется мне непривыч-ным. Нынче рассуждают о стране, ставя ее в контекст, на-пример, роста ВВП или международной политики. А рассматривать ее в контексте истории и роли, которую играют в ней семьи, рода. Здесь видны и новизна, и вызов.

Вызов в том смысле, что такой подход побуждает увидеть, причем с неожиданной стороны, что страна только тогда и может состояться, когда есть субъекты, которые ее строят, обеспечивая движение из прошлого — в будущее.

Думаю, одна из задач этой лекции, собирающей вместе все три силы, все три знака — род, страну и историю, — состоит в том, чтобы побудить нас увидеть те новые основания и возможности развития России, которые автор настойчиво обсуждает в последние годы.

Итак, Ефим Островский.

КАПИТАЛИЗАЦИЯ

Спасибо. Добрый день.

Очень приятно делать эту лекцию.

И год за годом — все приятнее.

Потому что зал раз за разом отбирает все более близких по духу людей.

В приглашении моя лекция названа «Род, страна, история». Но я добавлю еще одно слово, обозначающее дополнительную — важную! — подтему, которую я буду через эти три слова разворачивать. Это слово очень ак-туально: «капитализация».

Каждый год здесь собираются люди, причастные очень разным капиталам.

Среди них много тех, кого принято называть капиталистами. Это капитальные люди - хозяева значительных материальных и нематериальных владений.

Кроме того, здесь немало и обладателей интеллектуального капитала, которые совсем не ассоциируются с толстяком в цилиндре — буржуем из советских карикатур.

Здесь есть мастера.

Пока не знаю, как точно назвать капитал, которым они обладают, в привычном языке. Но здесь есть высокие мастера своих предметов. Напомню: «мастер» означает «господин». Господин над чем-то. Мастер над боевыми искусствами. Мастер над стратегией. Мастер над текстом.

Есть здесь и много служилых людей.

При этом я обращаюсь к слову «служба» в том значении, в каком оно издавна понималось на Руси, где считалось: «работают крестьяне, служит—дружина, а князь — трудится».

Из работы пути в князья нет, нет пути к труду. И если человеку не довелось унаследовать труд, то на пути к княжению — если, конечно, ему это удавалось — он всегда проходил через службу.

Впрочем, каковы бы ни были различия между собравшимися здесь людьми, их духовная общность несомненна.

После прошлой лекции на одном из сайтов я прочел творческий отчет одного ее слушателя. Там было написано: «В этом году впервые раздали либретто» (имеется в виду пригласительное письмо на лекцию-2005).

Я ухватился за это словечко - либретто, и в этом году вам вручили либретто — тезисы о капитализации, которые я буду сегодня комментировать.

Я постараюсь задать лекции достаточную связность, чтобы ее можно было слушать и без тезисов. Но прошу: если что-то захочется дополнить или доспросить — загляните сначала в либретто...

Прокомментирую первый тезис.

Он сформулирован достаточно резко, но сегодня уже не слишком оригинален. Когда мы говорим о нашей стране и ее капитализации, то должны понимать, что современная Россия-РФ — это страна, которой не было.

«Как же так? — спросит кто-то. — Как же не было? Была же Российская Империя. Была Киевская Русь; потом Москва, собравшая Русь Московскую; потом — империя; потом — Советы».

Отвечу: надо понимать: наше государство не наследует Российской Империи белого царя, поскольку не преемствует ее институтам.

Не наследует оно также и Советской России и СССР, которые, и в переносном, и в прямом смысле слова убили и великую империю, и еще не родившуюся возможную республику Россия 1917 года.

Наша страна все еще требует учреждения.

Ее должны учредить.

И это обязательно произойдет.

Рано или поздно, тайно или явно, более или менее публично.

И что бы ни учреждалось в этот момент — будь это новая династия, и в этом смысле восстановление монархического строя, или. Может быть, это покажется чудным предположением. Но — в октябре я увидел среди сообщений агентства «Юнайтед Пресс Интернешнл» статью Марка Каца — профессора политологии и государственного управления университета Джоржда Мейсона — «Может ли Россия измениться к лучшему?». Представьте — американец, политолог, профессор, публикует статью, где говорится, что, возможно, лучший путь для России — конституционная монархия. Так что это далеко не так чудно, как может показаться.

Итак, необходимо учредить страну.

Монархию или же республику.

Напомню: слово «республика» в означает «общее дело». Res publica: res — «дело», publica — «общее». И в этом отношении республиканская доктрина, по сходству с демократической, считает, что в государственном устройстве центров принятия решений должно быть много, чтобы избежать излишней централизации, программирующей высокий риск ошибки.

Но при этом, в отличие от демократической доктрины, провозглашающей власть демоса, одаренного избирательным правом, она утверждает, что источником власти должны быть люди дела — любого из дел, которые я перечислил вначале. То есть представители капиталов — финансового, интеллектуального, капитала мастерства или символического капитала служения.

Что бы ни было учреждено, учреждать это будут представители капиталов.

Но на что это будет похоже? Как это можно себе представить? И как это будет происходить?

В попытке ответить на эти вопросы были написаны тезисы к сегодняшней лекции.

Капитал не бывает сиюминутный.

Капитал не бывает актуальный.

Одна из его главных особенностей — наследуемость, стратегичность.

Капитал существует в трех вечностях, которые, собственно, и описываются осями - род, страна и история.

Род — как семья. Род — как самая малоразмерная вечность.

История — как предельная размерность этой вечности.

Страна - как то, что опосредует отдельные рода и историю.

Ведь разве государство — не есть способ участия народа в истории?

Так вот, когда владетельные рода — или, скажем в современном языке — капиталы и их обладатели, учреждают некое сомасштабное истории предприятие, которое мы называем «страна»; когда они учреждают государство для этой страны, то нельзя представить себе, что они это делают, не отдавая себе отчета в предназначении этого предприятия, в его целях.

То есть при учреждении новой страны и государства мы должны дать себе ответ на вопрос: зачем это государство нужно миру, в чем его предназначение? Что оно будет делать в истории? Нехватка чего в мире будет возмещена этим огромным — сомасштабным истории — предприятием?

Ключевым способом ответа на этот вопрос мог бы стать тезис, способный, быть может, многих удивить. Хотя для некоторых он будет ненов, но от этого не менее значим. Поскольку в какой-то момент учреждение страны начнется, и тогда капитальные элиты, владетельные рода России спросят себя: что они могут сделать для мира, чтобы их место в этом мире было признано и востребовано? И ответ, который будет дан в этот момент, без комментария может быть воспринят как крайне амбициозный и, быть может, не обеспеченный. Ибо то, что зарождающаяся Россия делает сегодня, и то, что завтра она сможет сделать гораздо лучше остальных, — это возвращение Европе европейского.

Для комментария этого тезиса придется сделать ряд отступлений.

ЕВРОПА И ИДЕАЛЬНОЕ

Когда я говорю о европейском, то говорю не о географическом пространстве, не о ЕС или о чем-то меньшем или большем, чем ЕС в географических рамках.

Говоря о европейском, я говорю о Европе в том смысле, в котором о ней говорил, например, Ортега-и-Гассет. В том смысле, в котором Европа есть сегодня господствующая цивилизация, господствующая система мироустройства. Я, в частности, отношусь к формуле, очень изящно, уместно и вовремя введенной Глебом Павловским, — к формуле «Евровосток», указывающей на то, что Россия была, есть и намерена оставаться частью Европы как господствующего способа мироорганизации и миропорядка.

Однако что тогда Европа, — спросят некоторые, — если не географическое пространство? Если не белая раса? Если не кровь и почва? Ведь именно так описывали ее язык геополитики на рубеже XIX и XX веков! Что отличает Европу от не-Европы?

Это отличие в том, что только европейская цивилизация опирает всю свою культуру, всю свою философию, все свое мастерство, все свои техники господства на представление об идеальном.

Концепция идеального поистине удивительна.

Тут важно пометить, что люди так привыкли к словам «идеальное», «идеал», «идеалист», что затерли их как античные монеты. Особенно в ХХ — «красном» — веке. Воинствующие материалисты прошлого столетия превратили это слово в эдакую аллюзию к «розовым очкам», к грезам слюнявых сопляков — бездеятельных болтунов «идеалистов», ничего не смыслящих в жизни. В бороде у них капуста. В глазах — тоска. Или они очень юные пока. И не знают, как устроен мир. Создан образ такого вот беспомощного кухонного умника не от мира сего — «идеалиста», — которого материалистическое марксистско-ленинское учение (и не только оно) гнобило в хвост и в гриву. Причем от начала до конца это был обман — целенаправленная и хитроумная манипуляция.

Между тем идеализм — это очень трезвая, прагматичная и жесткая концепция.

Она утверждает, что для человека, в отличие от зверя, нет ничего более важного, ничего более определяющего его жизнь и деятельность, чем ценности и высокие цели — то, что нельзя ни увидеть, ни потрогать, ни измерить, ни съесть — что тактильно не воспринимается. То, чего нет в мире вещей.

И хотя это утверждение настолько же яркое и эффективное, насколько сложно постижимое, давайте его обсудим.

Разве редко мы говорим: «вот — идеальный человек», или: «это идеальная компания», или. К слову «идеальное» можно приставлять много слов и всегда ошибаться. Ибо идеальное в материальном мире существовать не может.

И ключевой программный код Европы состоит в том, что идеальное не присутствует и не может присутствовать в этом мире. Ну, может быть, дважды — в его начале и в его конце.

Вторая важная сторона этой концепции в том, что, тем не менее, человек обязан реализовывать идеальное в материальном мире. В трудах. Но всегда — с потерями.

Ибо нельзя реализовать идеальное в материальном полностью. И эффективность этой реализации есть мера человеческого — даже не успеха — а существования.

До тех пор пока человек не имеет за собой некоего идеального концепта, который он реализует всей своей жизнью, — до тех пор он, в общем-то, не является человеком.

Почему?

Потому, что он не свободен — полностью подчинен материальному миру. Но как же обретается свобода, дающая человеку возможность стать и быть?

Парадоксальным образом человек обретает свободу тогда, когда выбирает несвободу от того или иного учения об идеальном. Но значит ли это, что ради обретения свободы нужно непременно удаляться в скит, отрекаясь от всего материального? Отнюдь нет. Это, конеч-но, достойный путь. Вот только доступный немногим. Европейская концепция эффективности и европейская цивилизация предлагают другую возможность — путь эффективной деятельности. Но такой, содержание которой определяется стремлением к идеальному.

«РЕДУКЦИЯ». ПРОФЕССИЯ. КАПИТАЛИЗАЦИЯ

Один из удивительных аспектов современного мира состоит в том, что европейская концепция эффективности позволяет человеку быть свободным не только тогда, когда он отрекается от материального мира.

Она предлагает и другой путь — путь деятельности, через которую человек посвящает жизнь своей реализации в материальном мире. В этом контексте лежит слово «проект», и только при таком высоком градусе осмысления слово «проект» имеет смысл.

Весной 2005 года я стал свидетелем следов удивительного проекта ордена иезуитов в Латинской Америке. Тогда мы с друзьями объехали несколько бывших иезуитских миссий — так называемых «редукций». Это сеть городов, существовавшая на протяжении ста пятидесяти лет (если угодно — своеобразное сетевое государство).

Создавалась она так. Два или три иезуита приходили к индейцам гуарани (кстати, людоедам), и если те их не съедали (что порой случалось), то через несколько лет на месте их хижин вырастал каменный город.

Целый город!

С огромным храмом. С мастерскими, школой и библиотекой. С многоквартирными домами, чем-то схожими с теми, что когда-то в СССР прозвали «хрущевками». Конечно, их придумал не Никита Хрущев. Считается, что такой стандарт жизни предложил Корбюзье. Но, оказывается, за много лет до знаменитого французского дизайнера его ввели безвестные латиноамериканские монахи. Сеть этих городов — редукций — была превращена в богатейшее сообщество. Именно оно много лет формировало экономическую мощь иезуитского ордена.

А вот здесь я поставлю многоточие. Ибо для лекции важна не история этих городов, а их название — «редукции».

Сегодня слово «редукция» окрашено негативно: редукция, редукционизм. — понижение, упрощение...

Иезуиты же понимали его совсем иначе.

Для них процесс редукции отражал суть проекта, который осуществлял их орден. Что это был за проект? Чем они занимались? Да ничем иным, как созданием в южноамериканских джунглях подобия Града Небесного. И поскольку строили они его все же на Земле, и строили все же подобие, то это было, конечно же, понижение. Но по сравнению с окружающими деревеньками и городишками — колоссальное повышение!

Иезуиты предложили и еще одно важное слово, имеющее прямое отношение к нашей теме и неточно используемое в современном языке. Это слово — «профессия».

Считается, что профессионал — это тот, кто делает нечто за деньги. И делает это хорошо. А профессия — основной род занятий, трудовой деятельности. Так это слово и используется.

Но когда оно появлялось на свет, его производили от выражения profession de foi — выражение (исповедание) веры, — и относилось оно лишь к тем способам деятельности, лишь к тем занятостям в рынке, которые отражали в себе целостность.

Не уверен, что перечислю весь список видов деятельности, включенных тогда в число профессий, но постараюсь. Это были архитекторы, медики, военачальники, дипломаты — добавим сюда учителей и вообще — деятелей образования (поскольку сам орден был образовательный), плюс — инженеров как разновидность архитекторов (впрочем, архитектором в ту пору нередко называли любого высокого мастера).

И вот отсюда мы, сделав длинную петлю, возвращаемся к капитализации.

Самое время!

Ведь тема профессии имеет непосредственное отношение к теме целостности. А эта последняя — к капитализации, капиталу. Ибо указывает на родовую природу всего того, что можно назвать основательным, капитальным.

Совсем не так давно европейская цивилизация, европейский подход требовал оперировать идеальными концепциями. Воплощать их в целях и стремиться к ним. Но при этом понимать: цель превращается в ряд задач. Затем задачи реализуются, а обозначенные в них рубежи достигаются.

Но цель достигнута быть не может.

Ибо она абстрактна.

По природе своей.

Так вот, деятельность, отвечающая описанному подходу — т.е. такая профессия, — описывалась как целостная — имеющая цель. И тут самое время вспомнить, что слова «капитал», «капитальный» происходят от «капита», что значит «завершающая целостность, голова».

Собственно, именно целостные конструкции — конструкции, имеющие цель — всегда соотносились с любым капиталом — социальным, профессиональным, финансовым и любым другим.

ДЕФИЦИТ ЕВРОПЕЙСКОГО

Теперь от этого важнейшего пояснения перейдем к рассуждению о том, что в наше время именно Россия может оказаться историческим предприятием, способным поднять флаг возвращения европейского в совре¬менную — теряющую свою европейскость — цивилизацию, существующую на нашем континенте.

Нельзя не признать: Советский Союз (на материально-технической базе которого люди пытаются строить новые конструкции, пытаясь эту базу унаследовать и не понимая, что очень трудно унаследовать материально-техническую базу коммунизма, если при этом строишь что-то не коммунистическое) — так вот, Советский Союз был крайне европейским проектом.

При этом — очень специфическим!

Он развил до предела тот фланг Европы, который можно назвать либерально-демократическим (разве либерализм и коммунизм — не две стороны одной медали?).

Собственно, в тот момент, когда Советский Союз и его стратегические союзники во Второй мировой войне после победы построили ялтинскую систему, они фактически, казалось бы, окончательно закрепили господство Европы над остальным миром. Мир снова был поделен. И то, что сегодня называют «третьим миром», вынуждено было растащиться между мощными геополитическими полюсами — СССР и Западом. А элиты того, что называют «третьим миром», вынуждены были вестернизироваться, обучаясь на том или ином полюсе, обучая там детей, строя по возможности свои концепты и стратегические программы.

После распада Советского Союза распался не просто и не один Советский Союз — распалась ялтинская система. И кризис Советов стал лишь первым шагом кризиса Запада. В одной из прошлых лекций, если помните, я уже высказывал тезис о том, что если занять особую точку зрения — сбоку — и взглянуть оттуда на историю последних десятилетий, то можно с высокой степенью уверенности сказать, что «холодную войну» начали исламские фундаменталисты. Начали в Афганистане, втянули в нее одно из крыльев противостоящей цивилизации — т.е. Советский Союз, а следующую крупную операцию произвели 11 сентября известного года.

И если еще год назад такой тезис звучал бы крайне странно... — ну, какой такой, скажите, кризис Европы? — и отдавал бы этаким запашком советской пропаганды о загнивающем Западе, то сегодня (после того как мы стали свидетелями многонедельной драмы во Франции(1), чуть-чуть не перекинувшейся на другие страны) этот тезис странным не выглядит. Особенно для тех, кто следил за событиями не только по сообщениям телевидения, но и, например, по блогам, в которых можно было подробно рассмотреть: что там на самом деле происходит — увидеть кризис глазами их авторов.

Кстати, здесь стоит упомянуть и Новый Орлеан.

Новый Орлеан показал, как тонка и легко нарушима, насколько уязвима цивилизационная пленка в сегодняшней Европе (мало того что территория, где расположен Новый Орлеан, когда-то принадлежала Франции, но и вся американская культура — и об этом не следует забывать — выросла из культуры европейской, из культуры европейского).

Но в то же время, когда мы погружаемся в пристальное разглядывание современной Европы, то видим: трудно представить себе общество, дальше ушедшее от Европы концептуальной. От Европы знакотканой. От трансгеографической Европы. Чем общество нынешних объединенных европейских стран.

В последние месяцы в ходе обсуждения тезисов моей лекции многие участники этих узких дискуссий указывали, что, даже рассматривая нынешний Китай, иногда проще увидеть там идеальное (которого, казалось бы, в Китае нет), чем в целом ряде стран ЕС.

СЛИШКОМ ДОРОГАЯ ПРОПАЖА

Идеальное утрачено Европой.

Но утрачено не в том смысле, в каком говорят о чем-то, что выронили из кармана.

Идеальное в Европе было поражено в правах осознанно.

И основной деятель, актор, лицо этого поражения — это Карл Поппер с его книгой «Открытое общество и его враги».

Именно он обвинил идеальное в тех невзгодах, которые пережила Европа в ХХ веке, и вслед за тем — «развенчал» его. «Развенчал» в том смысле, в котором венчание есть создание целостности, развенчание — ее утрата.

А потом еще долго можно было утверждать, что это развенчание было полезно.

Вообще в актуальности очень трудно рассмотреть подлинное содержание процессов: «лицом к лицу лица не увидать» — это Сергей Есенин еще в начале прошлого века писал. Да, «большое видится на расстоянии». Но тут даже слишком большого расстояния не потребовалось.

Последний год был хорошим разогревом перед сегодняшней лекцией, и на разогреве поработало много людей в разных странах. Еще на самой первой лекции мы обсуждали — я только не помню, в самом тексте лекции или в вопросах — тезис, который я с упрямством, достойным лучшего применения, ношу с собой из одного круга общения в другой. Он гласит, что, поскольку Евровосток (т.е. часть Европы, вверенная нам) раньше всех вошел в кризис, именно он имеет наибольшие шансы его преодолеть.

Наша страна, наше государство и все мы настолько ясно узрели, что это значит — дойти до края и заглянуть в бездну, которая за ним открывается, что, по большому счету, являемся самыми подготовленными, трениро-ванными для следующей волны кризиса, которая скоро может накрыть привычное пространство нашего обитания, под которым я понимаю весь Западный мир. А ведь именно он является нашей средой обитания во всех смыслах — от финансового до туристического.

Сегодня все инфраструктуры и ультраструктуры мира, да и большинство антропоструктур завязаны на Запад.

Не раз и не два я слышал в последнюю осень либо радостные, либо сокрушенные рассказы тех, кто либо купил (и значит, сокрушенные), либо не купил (и значит, радостные) недвижимость, скажем, во Франции, надеясь там укрыться от этого самого кризиса. Понятно, что они рыдали или радовались после известных французских событий.

Между тем Россия оказалась своего рода тренировочным лагерем для европейского. Лагерем, где — ведь можно и так увидеть современную историю — подготавливаются люди, институты, формы деятельности, приемы, кампании, владетельные рода, способные преодолеть эту разрушительную тенденцию.

Очевидно, что преодоление есть деятельность.

Но и процесс владения должен быть деятелен.

А значит — искусствен.

И зависит он от искусства власти тех, кто владеет капиталом.

А это искусство владения (которое принято назы-вать управлением) восходит к боевым искусствам. Причем не столько в их тактическом, единоборском, сколько в стратегическом измерении.

БОЕВЫЕ ИСКУССТВА

Но если мы говорим о тренировочном лагере, то уместно спросить: в чем мы тренируемся? Какой тип искусства приобретается в транскризисном развитии сегодняшней России?

В 2005 году мне пришлось много работать с существующими в России школами боевых искусств: от предельно контактных до предельно бесконтактных — от кеокушинкарате до стратегического искусства го.

Кстати, именно сложно развернутый самоучитель и сборник текстов по го оргкомитет лекции и я имели честь подарить вам сегодня в связи с Новым годом.

Все более глубокое погружение в поиск ответов на вопросы: что такое боевые искусства, если не люди, кричащие «кия», мечи и татами? в чем программный код боевых искусств, их суть, их объединяющий родовой признак? — помогало сформировать ответ, который сегодня я сформулирую так: боевые искусства учат владеть собой. А через владение собой — владеть всем окружающим пространством.

Но, говоря о боевом искусстве, мы должны не только и не столько говорить о его тактическом измерении — о теле, о развитии тела и его способностей, — сколько о способности полагать стратегическое видение. О вашей способности (за счет того, что вы владеете собой, а значит, вами владеет некий идеальный концепт, замысел, проект) преодолевать реальность — в том смысле, в котором она физична, в том смысле, в котором мы говорим о различии человека и зверя.

Своим творческим началом вы можете вторгаться в эту реальность и преобразовывать ее согласно своему замыслу — проекту. Любопытно, что эту культуру в актуальном времени нам дал Восток. И прежде всего — Ки¬тай. А во вторую очередь производные от Китая — в первую очередь Япония. При этом, заметьте, — тот самый Китай, который, казалось бы, не обладает идеальным, как было сказано выше.

Но, наверное, нам будет проще со всем этим разобраться, если мы обнаружим в культурах боевых искусств (в том виде, в котором они существуют на Вос¬токе) предельный материализм, смыкающийся в своей крайности с идеализмом.

Это тот особый способ мышления, когда человек мыслит телом, а не сознанием.

Он мыслит вещи собой.

Вспомните, как называются стойки, приемы. Имена-ми вещей, животных, природных явлений. И это — обратная форма снятия собой текучести, изменяемости и призрачности мира. Если вы можете повторить этот мир в себе, вам остается только шаг до того, чтобы его осмыслить.

До того чтобы помыслить его как идеальное.

РОД И КАПИАЛ

Сегодня мы говорим о роде.

Мы говорим об истории.

Мы говорим о стране.

Но заключительную часть своего выступления я бы хотел посвятить именно роду.

О чем мы толкуем, когда связываем капитал и род?

Почему мы считаем, что сегодня — именно в эту эпоху — тему капитализации следует начинать с темы рода? Зачем это нужно?

Прежде всего затем, чтобы поменять представление о семье.

Если помните, еще год-два назад в нашем кругу было более принято разговаривать о вертикальной семье. В том смысле, что мы различали горизонтальную семью как ячейку общества, взятую в актуальном срезе, а семью вертикальную — как вертикальную во времени, где есть предки и потомки, где есть родовое дело, где есть, собственно, целостность, объединяющая семью в многочисленных поколениях.

Однако, рассуждая на эту тему, мы должны очень жестко соотнестись с той реальностью, частью которой являемся сегодня. Чтобы не заблудиться в разговоре. Дело в том, что как только мы начинаем говорить о роде, окружающая культура зовет нас обратиться назад — вспомнить про наших предков, кровных родственников. Однако в том смысле, в котором мы говорим о семьях как о владетельных, республиканских родах, в той мере, в которой мы говорим о родах как о знати (этим словом я заменю слово «элита», ибо элита сиюминутна, актуальна. тот, кто в этом поколении принадлежит к элите, в следующем может к ней и не принадлежать), нужно отдать себе отчет, что такие рода невозможны без родовых владений. Но позвольте, скажем мы, ведь никаких предшествовавших нам родов, во всяком случае, в непрерывном статусе, у нас нет!

Это сложный, парадоксальный тезис.

Но вот уже много лет, говоря о возможности возникновения новой русской аристократии, готовой сложить из себя страну, я утверждаю: если и может быть такая новая аристократия, то она начинается с нас. При этом мы — это очень обширное понятие: обратите внимание — сейчас меня слушают люди от двадцатилетних до пятидесятилетних, а может, и старше.

Да, разрыв «красного проекта» раскроивший русскую социальную ткань не на одно, не два и не три десятилетия, а на семьдесят лет, прервал многочисленные родовые линии, лишив династии возможности крепиться на инфраструктуре собственного владения. Тем самым он оставил страну без тех двухсот ли, двух тысяч ли, двухсот ли тысяч семей, которые могли бы сказать: мы — эти рода, эти семьи — и есть Россия.

Поэтому — да: субъект сегодняшней страны неочевиден и непонятен.

Вчера я слушал выступление Владислава Суркова на заседании клуба «4 ноября».

Отвечая на один из вопросов, он сказал: государство есть продукт общества. Общество — та же страна, но кто субъект этой страны?

Кто субъект страны в том смысле, в каком потом он может учреждать и выстраивать государство? Кто те трудящиеся князья? И кто те — служащие им, а не прибыли — дружины? Пока здесь ясно одно: кто такие работные люди — крестьяне. Ибо современный крестьянин — это менеджер. Крестьяне, которые работают, — это современные менеджеры.

Про это крестьянство все более или менее понятно.

Вы спросите меня, как я различу человека, обладающего большим капиталом, и человека, который при этом обладает аристократической статью?

С одной стороны, я должен отослать вас к прошлым лекциям, когда мы обсуждали приватизацию обременений и говорили, что аристократическое сознание приватизирует обременения, а прибыли получает в их обеспечение. Аристократическое сознание — это сознание, в первую очередь озабоченное образованием не в смысле образования «как у.» — как у соседей, как у англичан, как у Петрова или у меня. Речь шла о том, как образовать собственного наследника!

Ведь мы сталкиваемся с удивительной ситуацией: все капиталы, приобретаемые сегодня, приобретаются не только благодаря особым качествам своих приобретателей, но и во многом в связи с тем, что в стране внезапно образовалось огромное ничье пространство, которое те, кто побыстрее и пошустрее, могли осваивать. Однако очевидно: тот факт, что нам — осваивающим это пространство — хватило качеств, заложенных в нас советским образованием, чтобы его освоить, не означает, что если мы будем воспроизводить эти качества в потомках, им их хватит, чтобы все это удержать и развить.

И это ставит перед нами острейшую проблему: если мы хотим построить нечто капитальное, простертое в пространстве в масштабы страны, а во времени — в масштабы истории, то не имеем права воспроизводить себя в своих потомках такими, какие мы есть.

Здесь — удивительный и страшноватый парадокс нашего существования.

Да, мы можем говорить о консерватизме.

Но о консервировании себя не может быть и речи.

Консерватизм сегодня выступает как революционная, если хотите, (контр)революционная доктрина, требующая обратиться к ценностям, которые нам незнакомы и, более того, на первый взгляд — отвратительны. Мы сталкиваемся с той или иной ценностью и обнаруживаем, что она — не наша! Нас не так воспитывали родители, в школе нас учили не этому, да и, в общем, опыт нас не очень учит этим ценностям.

Мы находимся фактически в пространстве огромной варварской страны, образовавшейся тысячу — две тысячи лет назад в этом же пространстве, которое затем осваивалось Россией. Мы, в некотором смысле, не язычники — мы проще язычников, ибо даже языческие форматы нами не освоены. Это не призыв пройти сквозь языческие форматы, а указание на то, что наша ситуация крайне децивилизована с точки зрения стратегического планирования.

Мы, как дети, которые одеваются во взрослых.

Не так давно я видел, как — очень забавно, но, в общем, утомительно — дети разыгрывали на юбилее одной из дружественных мне компаний книжку одного из ее учредителей. Как они играли во взрослых: в цилиндрах, в костюмах. Как смешно обсуждали деньги, счета, «кинул» — «не кинул» кто-то кого-то. Но при этом они все были маленькие. И голоски у них были тоненькие. И все это было бы смешно. Если б не было скучно. Потому что они были очень похожи на своих взрослых родителей.

И человек внимательный видел, что он давно это видит уже — почти всю жизнь: ничего особенного в этих детишках нет. Разве что голоски.

Для перехода к заключению воспользуюсь известным риторическим приемом. А именно напомню вам анекдот про голос: о том, как мышка пришла в оркестр. Она пришла — вся манерная такая мышка, в пальтишке таком, с тоненькими сигаретками, пришла в оркестр сразу после репетиции и стала подходить к музыкантам и тоненьким-тоненьким голоском говорить: «Я хочу петь басом». А все. Кто-то смущался, кто-то смеялся, ситуация была очень неловкая. Но мышка этого не замечала, она ко всем подходила и тоненьким-тоненьким голоском говорила: «Я хочу петь ба-а-асом». В конце концов какой-то тромбон сжалился над ней, приобнял, отвел в курилку, закурил с ней и говорит: «Мышка, давай я тебе попробую помочь. Давай прямо сейчас скажи что-нибудь такое грубое, по-мужски — басом». И она го¬ворит: «Я хочу петь басом, суки». Тоненьким-тоненьким голоском.

К чему я рассказал этот анекдот?

К тому, что если бы мы остановились в своих рассуждениях в этой точке, то были бы похожи на эту мыш¬ку — мышку, которая хочет петь басом. Она знает, что аристократы — это жабо, расшитые мундиры, понимаете, жабо или цилиндры, это такие красивые шейные платки, это трости. А также это яхты, понимаете, и разнообразные мексиканские тушканы. Они же — шанхайские барсы. В смысле манто из них. Ну — вот так, грубо, по-мужски, басом.

Итак — к чему на самом деле этот анекдот?

ВОН ИЗ КРАСНОЙ УНИФОРМЫ

Еще год назад мне было бы сложно ответить на этот вопрос, в том числе — обращенный к самому себе.

Но за год достаточно много сделано, чтобы понять, как можно отнестись к нашей ситуации инструментально, операционно. И хотя сегодня я не дам вам инструкцию о превращении мышки в певца с густейшим басом современности, но подчеркну: необходимо совершить ряд очень масштабных, массированных, мощных социоинженерных изменений, способных дать опору тому новоаристократическому поведению — подчеркиваю: новоаристократическому (чтобы не сбиваться в мышку и жабо) — опору тем культурным изменениям, которые необходимо произвести в стране.

Первое: несомненно, что телевидение и вообще современная массовая культура — шоу-бизнес, радио, книги — все еще транслируют ту нарушенную связность, сущностно антиконсервативную, антиаристократическую, антикапитальную (и антикапиталисти¬ческую), которая была запрограммирована «красным проектом».

Мы продолжаем петь песни того времени. Смотрим фильмы того времени. И не понимаем, что эта культура захватывает нас, связывает тысячами нитей, кодирует в нас «совка» и тащит обратно!

Мы пробуем снимать новые фильмы или писать новые книги, но сталкиваемся с тем, что, как ни собирай, все пулемет получается. Из того старого анекдота про то, как оборонное предприятие начало выпускать швейные машинки. И его сотрудники стали воровать, и — а как же иначе? — пытаться собрать эти машинки дома. Но как ни старались — все у них пулемет получался. Ста¬рый. Ненужный.

И мы вновь и вновь сталкиваемся с тем, что школы боевых искусств, которые всегда порождали аристократию — воинское сословие (ибо аристократия — это прежде всего те, кто создал и удерживает свою страну, в том числе — с оружием в руках, или без него, если владеет соответствующими техниками) — это в России абсолютно левацкие школы. Рассказывающие сказки о том, что сами они якобы народные. Что, дескать, крестьяне, вместо того чтобы от зари до зари заниматься крестьянской работой, оказывается, проводили многие часы в тренировках.

Более того, рассуждая об образовании своих детей, мы опять-таки говорим на языке леводемократической культуры. Например: «Пусть сам выбирает, чем будет заниматься, не надо его отягощать наследством — это сужает его свободу, дадим ему образование, квартиру, а там как получится — пусть сам ищет свой путь». Что это как не безответственное отношение к наследникам и наследству?

Преодолевать это трудно, но я не ставлю перед собой целью морализировать или рекомендовать общие решения. Мое дело — поставить проблему. Раз в год ничего другого сделать невозможно.

Год за годом с упрямством, достойным лучшего применения, я ищу форму, в которой эту проблему можно поставить яснее всего. Потому что когда я говорю о людях, объединенных общим духом, то говорю о тех, кто уже не ловится на приманку актуальности — а многие присутствующие не могут на нее пойматься просто потому, что знают, как она делается, знают изнанку актуальности. Знают, что жизнь — это не фото, это кино. И каждая отдельная актуальность — всего лишь кадр этого кино.

Но я опять и опять пытаюсь спросить: о чем это кино?

Куда оно?

Чем оно закончится?

И какова будет следующая серия?

Весь мой стиль, вся моя техника состоит в том, что-бы производить эксперименты над собой, проверять: можно ли делать вот так. И затем — делиться результатами.

И поэтому я вряд ли положу какие-то выводы.

Вряд ли укажу сейчас путь.

Слишком сложна ситуация, в которой мы оказались, чтобы можно было бы указать кому-то верный путь. Особенно такому большому количеству уважаемых людей.

Но в то же время, я хотел бы пометить следующий деятельный шаг, который я и те, с кем я взаимодействую во время между лекциями, собираемся сделать. И возможно, мы найдем (хотя это будет непросто) способ взаимодействия и умощнения друг друга.

Совершенно очевидно, что, во-первых, если мы понимаем проблему современной текстовой культуры, книг, песен, театра, кино, то должны и институционально построить и структурно выстроить предприятие, способное работать с этой проблемой. Будет ли это называться «продюсерский центр», или «институт брендинга и массовых коммуникаций», или как-то еще — сейчас обсуждаются разные версии. В любом случае очевидно, что это должна быть структура, способная позволять продюсировать новые книги, новые песни, новые фильмы — книги, фильмы и песни нашего времени. Возмож¬но, в перспективе, может быть, не через день, не через два, не через месяц, не через полгода, но через два или три года — возможны новые медийные носители, новые медийные каналы.

И мы должны будем в этой продюсерской деятельности достигать необычайного, очень редко встречавшегося. Мы должны будем выстроить работу так, чтобы художники, работающие с нами, те артисты, те писатели могли преодолевать себя, свою культуру и быть источниками другой культуры — культуры, кратной мировым форматам — тем, что нам не видны. Потому что, обратите внимание: в остальном мире аристократии давно состоялись — в том, что я говорю, нет никакой конспирологии — и всеми остальными они правят и вовсе не ждут, когда же к ним придут эти самые новые русские аристократы.

РОД, СТРАНА, ИСТОРИЯ

Управленческий класс и сейчас — класс закрытый.

И это особенность современного общества и его устройства.

Казалось бы, «размешанность» советской системы, из которой мы выходим, должна была дать какую-то открытость. Но посмотрите реальности в глаза — до какого-то уровня вы растете, а дальше идет «мембрана», и проникнуть сквозь нее очень трудно.

Процесс создания, складывания системы, когда отбор в зону, где принимаются решения, будет открытым, и при этом — безопасно открытым, потребует немало времени. Причем складывание такой системы задаст, скорее, повышенную вертикальную мобильность. Почему? Потому что для тех немногих, кто его начнет, очень важны будут новые люди рядом. Потому что, когда вы строите столь масштабный проект, вам нужно его населить.

Мой пафос — это скорее пафос развития вертикальной мобильности, чем ее сокращение.

.Тысячи, десятки тысяч вещей мешают нам построить такую систему. Но если оставить их в стороне, то ничто специфически не мешает нам построить такую модель, в которой были бы заложены мобильность и поступление новой крови.

Смотрите, важно понимать, что есть правление высшее, есть управление (ниже слоем), и есть руководство. Не думаю, что, если связность какого-то количества родов возникнет, она будет заметна невооруженным глазом. Иначе говоря, многие этого не заметят. Я же не зря говорил, что, в общем, современное крестьянство — это менеджеры. Для них вообще процесс как был, так и останется.

Многие из вас знают, как сложно входит новый человек в предпринимательскую среду — только тогда, когда понятно, что без него не обойтись. Кроме того, это же вход практически в долю, а не на «поработать». Сами знаете, как трудно входят в дольщики.

И в этом смысле нельзя сказать, что если мы сделаем «как на Западе», то сюда придут западные ценности. Ценностная структура Запада сложна и тем, кто работает, крестьянам, — им нужна культура работы, про остальное им знать необязательно. Их не надо затачивать под искусство господства, искусство владения или совладения миром.

Мы начинаем развивать проект по подготовке из числа мастеров боевых искусств частных наставников для детей, способных, как это всегда делали школы боевых искусств, заниматься не обучением писать «жи-ши» с буквой «и», и не тому, сколько будет дважды два, а тому, что такое «быть».

Несколько дней назад руководитель моего научного секретариата прислал мне рецензию на очередную американскую книгу, вышедшую в поле новых экономических теорий, где два автора — не вспомню сейчас их имен — обещают нам следующую экономику — после экономики переживаний — как экономику трансформации(2), экономику, продукт которой есть клиент.

Клиент есть продукт!

И апеллируют ко многим росткам, которыми уже сегодня эта экономика присутствует в нашей жизни. Кстати, упоминают и боевые искусства.

Как видите, к тому проекту, о котором мы думаем, что он капитализируем в качестве идеологической среды, наши американские соседи уже готовят подобающее пространство.

И наконец, — я коснусь лишь края этой темы, поскольку вся моя прошлая лекция была посвящена ей, — мы намерены как можно более развернуто организовать работу с таким специфическим медийным средством, как бренд. Напомню, что в прошлом году мы обсуждали очень важный тезис. О том, что любой бренд — это такое же медиа, как телеканал, или газета, или радио, или книга, только гораздо более эффективный.

Почему?

Потому что имеет обратную связь.

Именно тогда мы обсуждали смыслопроводящие товаропотоки, говоря, что если вы транслируете некий смысл с помощью бренда — только смотрите: смысл сна¬чала, а бренд потом, когда товар служит у вас носителем смысла, а не смысл продвигает товар, то у вас есть обратная связь — вы точно знаете, продвинули вы его или нет. И это вам позволяет лучше тактически чувствовать реальность, с которой вы взаимодействуете и которую преобразуете. И в этих измерениях нам интересны со-инвесторы, клиенты, заказчики, партнеры.

Что же касается брендинга, промоушна и дизайна, то если мы хорошо знаем историю этих понятий, то скажем: «Вообще-то достаточно слова «дизайн». В некотором смысле.

А зачем нам тогда слово «промоушн», оно же — «пропаганда»? Только чтобы задать пространственную метафору для пространства знакоткани, то есть для виртуального пространства. В этом, на мой взгляд, единственная его функция. Остальное потом придумано в ПТУ, чтобы обучать манагеров. Все слова очень простые. Сложные, конечно, но при этом, когда добрался до сложности, выясняется, что буддизм — это просто, а все прочее придумывают, чтобы мучить студиозов и пэтэушников.

В одном из московских ресторанов мы уже давно проводим семинар, где обсуждаем тему брендинга. По шесть часов в день. То есть не поужинать встречаемся, а потом называем «семинаром», а сидим по шесть часов. Да, некоторые едят в это время. А некоторым — не до еды.

Так вот, на последнем таком семинаре мы обсуждали, что обсуждать брендинг надо, сначала положив на его место какое-то другое слово. Потому что это слово, «брендинг», слишком затаскано. Слишком много все и всё понимают про это. Этому уже учат в управленче¬ских ПТУ. В американских и даже в наших уже. И все, куча людей, знают, что такое брендинг, и расскажут вам о нем всё десятью разными способами.

И в этом смысле я, чтобы понять, что такое бренд, использую придуманное понятие «смыслопроводящие товаропотоки». Оно мне помогает. Я понимаю, о чем речь. Или, например, развитие системы общественных связей. Развитие общественной связности — это брендинг. А смысло-проводящие товаропотоки — это его несущая схема.

И третье, что для меня важно: бренд — это медиа, медийная форма.

Многие думают, что бренд движется по медиа.

А я говорю: бренд и есть медиа.

Схема смыслопроводящего товаропотока кольцевая. Это факт.

Если бы сегодня был предусмотрен дискурс со схемами, я бы нарисовал схему СПТП — смыслопроводящих товарных потоков: она круговая, четырехсекторная. В этом его ценность: он имеет в себе обратную связь. И он может спирально развиваться.

И. Здесь я поставлю многоточие.

Иначе мы утомим тех, кому это неинтересно.

Год назад я завершил лекцию тем, что, раз за разом встречаясь уже пять, а теперь уже шесть лет — неплохо бы чего-нибудь и сделать. И мы уже начинаем набрасывать кроки того, что могло бы быть сделано.

Я перебираю свои записки.

Как говорят опытные лекторы, у выступающего должно быть в голове в десять раз больше содержания, чем он выложит в лекции. И я хочу быть похожим на опытного лектора. Поэтому тезисов у меня двадцать семь, а комментировал я явно только два.

Надеюсь, что я остался понят.

Надеюсь, что принес присутствующим пользу.

Потому что нет ничего более важного для говорящего, чем то, чтобы его слова несли пользу.

Спасибо.




1 - Ефим Островский вспоминает длительные и жестокие столкновения выходцев из Азии и Африки с французской полицией, повлекшие многочисленные увечья и материальный ущерб, а главное — поколебавшие уверенность в этнополитической стабильности в ЕС.
2 - Речь идет о книге Гилмора и Пайна «Экономика впечатлений».

Дата публикации: 11:01 | 16.05


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.