Главная  |  О журнале  |  Новости журнала  |  Открытая трибуна  |  Со-Общения  |  Мероприятия  |  Партнерство   Написать нам Карта сайта Поиск

О журнале
Новости журнала
Открытая трибуна
Со-Общения
Мероприятия
Литература
Партнерство


Архив номеров
Контакты





Наша рекомендация: изготовление металлоконструкций на заказ.
Люстры для кухни по низким ценам



soob.ru / Архив журналов / 2011 / Рождественские лекции 2000-2007 гг. / Концепт

ЛЕКЦИЯ I. "О ПРЕДНАЗНАЧЕНИИ"


Ефим Островский
Версия для печати
Послать по почте

21 ДЕКАБРЯ 2000 ГОДА. ОТЕЛЬ «НАЦИОНАЛЬ»

Фрагмент интервью перед лекцией

Корреспондент: Вы летели девять часов из Канады. Устали?

Островский: Нет. Я спокойно переношу перелеты.

Корр.: Через полтора часа у вас лекция в отеле «Националь». Там собирается много народа. Вы обдумывали выступление в самолете?

Островский: Да, последние два часа.

Корр.: Что-нибудь пришло в голову новое?

Островский: Сказать? Я думал о том, что еще год назад проведение антуражной лекции в «звездочном» отеле могло показаться чем-то необычным, своего рода прорывом из академических аудиторий и семинарских залов — в широкий, можно сказать — светский контекст. А сегодня, напротив, это можно принять за некую докучливую избыточность...

Потом я стал размышлять над этими своими ощущениями. И решил, что этот светский стиль несет в себе совершенно определенный смысл. И год, и пять лет назад, и теперь мы шаг за шагом, вновь и вновь преодолеваем то, что называют средовым коммунизмом. Это преодоление — необходимо. Потому что этот средовой, остаточный, наследственный коммунизм — он до сих пор повсюду. От туалетов без дверок в кабинки до привычки к тому, что все хорошее должно делаться в бедном, неопрятном, обшарпанном месте.

И нашему поколению приходится иметь с этим дело. То есть в отличие от тех, кто считает это нормальным, от тех, кто мирится с этим или переживает в связи с этим, мы в связи с этим действуем. Ибо нашему поколению предстоит превращаться в реальную правую силу, которая знает: главные — те, кто делает. Те, кто действу¬ет, — вот кто главные. А действие — это Бизнес. С большой буквы. Этот статус и такое действие требуют своего стиля. И буржуазный антураж — богатый отель, ковры, люстры, солидная мебель, элегантность моей аудито¬рии — этих дам и господ. Это среда, что символически сопутствует Бизнесу — мыслящему и действующему.

Я так решил и, приземляясь в Москве, чувствовал себя куда комфортнее. И, направляясь в этот зал, уже не опасался этой якобы избыточности.

Что же касается более высоких и содержательных вещей, то я буду говорить о них в лекции. Не хочу выговориться сейчас.

Корр.: Скажите. Когда вы десять лет назад размышляли о том, что предстоит преодолеть нашему поколению, вы были уверены, что преодолеем?

Островский: Знаете, целая культура построена на принципе «делай что должен, и будь что будет». С ним отлично сочетается хороший девиз аристократических семей Франции Средних веков: «Без страха и надежды». Все знают про «без страха и упрека». Но порой забывают: были и другие девизы. И среди них: «без страха и надежды». Я читаю это так: вы не боитесь, но и не надеетесь. Просто делаете.

Корр.: Это более бесстрашно?

Островский: Наверное.

Вопрос: Вас действительно волнует тема предназначения?

Респондент № 1: Да, безусловно. Чтобы иметь воз¬можность выбора и при этом неплохо себя чувствовать, надо уметь разбираться в ситуации с собой и с другими.

Респондент № 2: Вопрос о предназначении сопровождает меня все время. Размышление над ним и осознание вероятных ответов формирует мой образ жизни.

Респондент № 3: К тридцати пяти — сорока годам подходишь к пониманию, что все, что было раньше, — это прелюдия к тому, что ты должен сделать. Не просто прожить, не только обеспечить семью... Речь идет о действии, сопряженном со «сверх» и «над». Причем во всех смыслах.

И в части своего дела — то есть опыта и профессионализма. И в части политической и гражданской позиции... Поэтому, да, не скрою, я пытаюсь разобраться в себе (рад, что не только я) и в том числе — увидеть собственное предназначение.

КУДА ЖИВЕТ ЯЗЫК. ПОНЯТИЯ И ИМЕНА

Я приехал сюда из аэропорта.

Человек, который меня встречал, спросил: «А, собственно, кто же это писал про предназначение? Соловьев или кто-то из Серебряного века? Блок?»

Мы принялись вспоминать. Потом я сказал: «Слово «предназначение» я взял не оттуда. Я включил его в свой лексикон как одно из самых, быть может, важных для меня слов, когда начал размышлять: куда живут люди и куда живет мир. Куда живут успешные цивилизации, те, что ныне считаются главными, — западные цивилизации? Куда живут цивилизации «второго эшелона»? Куда живет наша страна? Куда живем мы? Куда живу я?

Так вот, предназначение — это и есть точка назначения этого движения и одновременно — его маршрут.

И тут, дамы и господа, я предложу вам краткую схему. Поскольку, размышляя обо всех этих и других «куда?» , я очень хотел перевести на язык нашей жизни методологические схемы, которые организовали и организовывают успешную жизнь других культур: бизнескультур, политических культур, культур организационных.

Тогда, в начале — середине первой половины 90-х, я перелопачивал гору американских текстов по управлению. И пытался перевести (а скорее — переописать) их «птичий язык» так, чтобы они находили отклик не только у людей, мышление которых устроено цифровым, дигитальным способом, и не только у людей, мыслящих абстракциями, но и у большинства моих соотечественников. То есть у тех, о ком бы НЛПисты сказали, что они в большей степени кинестетики, визуалы, аудиалы...

Им сложно мыслить схемами, но от этого они не становятся хуже, — думал я. И будет хорошо, если и они смогут понимать то, что понимают другие.

Я был убежден: большая проблема нашей страны состоит в том, что язык, под которым она пытается работать. Когда я говорю «под которым», то имею в виду метафору компьютерного языка. А также тот известный многим факт, что под одной системной средой хорошо работают одни программы, а под другой — программы совершенно другие. То же — с языками. То же — и с людьми.

Язык — это системная среда. То есть можно сказать, что люди работают «под языками». При этом под одним языком хорошо идет одна деятельность, а под другим — другая.

Это они, языки, предопределяют нашу деятельность.

Это они, языки, позволяют нам быть успешными в одном деле — под одним языком, а в другом деле — под другим.

Мы много обсуждали эту тему с Петром Щедровицким. Он сказал: «Наверное, английский — это язык действия, а русский — язык разговоров о будущем».

Когда мне приходилось обсуждать эту тему в течение последней недели в Канаде с нашими соотечественниками — подданными русского мира, живущими на территории другой страны, мы вышли на понимание того, что английский — это, скорее, язык функционирования, а русский язык — скорее, язык развития.

Хочу верить, что это так.

Так вот, когда страна начала реструктурироваться — менять себя, переходить в новое состояние, она неизбежно утратила прежнюю систему и, соответственно, старый организующий язык и начала приобретать новый — другой.

Понятно, что внутри русского языка существуют разные языки, применяемые в разных деятельностях. В этом смысле русский язык, например, поэтов — совсем другой, чем русский язык, скажем, слесарей. А язык (подчеркиваю: не просто ремесленный жаргон, а язык) слесарей сильно отличается от языка докторов физико-математических наук. Но при этом существует система понятий, организующая Большой Русский Язык как пространство этих многих языков. Ведь любая страна живет по понятиям, только некоторые — по понятиям философским, а наша некоторое время живет по понятиям совсем другого рода. Но это вовсе не повод, чтобы отказаться от понятий вообще.

Итак, семьдесят лет страна жила по одной системе понятий.

Потом эта система понятий была обрушена.

И новая система понятий, которая начала вноситься в язык, оказалась ему чужда. Чужда — не в смысле «плоха». Точнее, так: чужда не потому, что плоха, а плоха — потому что чужда.

Дело в том, что большинство слов русского языка, описывающих новые деятельности, взято из другой языковой культуры.

Порой нам кажется: это очень просто. Ну и что?! — говорим мы. — Русский язык всегда заимствовал сло¬ва. И чем больше — тем лучше. И — да: с одной стороны, это так. Но — до определенного предела. Все хорошо в меру. Не стану углубляться в обсуждение всех аспектов этой проблемы, укажу лишь на один.

Пока язык импортирует названия вещей, типа «калоши». Помните дискуссию XIX века? Ну да, ту самую — о «калошах» и «мокроступах». Кстати, мокроступы — очаровательное слово. И, наверное, было бы приятно жить в стране и в языке, где есть «мокроступы». В нем был бы какойто особый задор. Но и в «калошах» нет ничего ни странного, ни вредного. Ибо повторю: пока язык вбирает имена вещей — проблемы нет.

Покажите любому здоровому человеку на вещи: калоши, магнитофон, портфель. И спросите: это что?

Он ответит: калоши, магнитофон. А это портфель? Да, портфель! Все это иностранные слова. И они понятны, ибо референтны. Для них есть денотаты — референты (если хотите — подсказки) того, что они называют. В них заложено называемое, на которое легко указать. Так безопасно обстоит дело с именами вещей.

Но совсем иначе обстоит оно с именами действий!

Когда язык вбирает слова, называющие действия, деятельности — глаголы, — возникает большая проблема. И куда более опасно внедрение чужих слов, обозначающих высокие смыслы.

БЕСПАФОСНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ ПРАВИЛ

В чем же опасность?

Деятельность куда менее узнаваема и сложнее различима, чем вещь.

Я люблю рассказывать историю о том, как году в 91-м или 92-м мне представили молодого человека. Я спросил, чем он занимается. А он ответил: «Маркетингом. Для «Мастерфудз».

«О! Как любопытно! — подумал я. В те годы немного нашлось бы в России профессионалов маркетинга. — Быть может, передо мной редкий, высокий специалист? Да еще молодой! Нет, определенно, очень любопытно».

И я спросил: «Да? А что именно вы делаете?»

И он ответил: «Я развожу шоколад по палаткам».

Вот так.

Я был поражен. Тем, что по какой-то своей таинственной причине он называет свою работу маркетингом. Здесь я впервые столкнулся с проблемой воочию и на ощупь.

Другой пример — анекдот. Хороший.

Приходит пациент к психотерапевту и говорит: «Доктор, помогите мне. У меня огромный стресс принятия решений. У меня болезнь менеджера». — «А что такое?» — «Я все время принимаю решения, ежесекундно принимаю решения. Доктор, я измучен». — «А что вы делаете?» — «Я работаю на овощной базе. Я снимаю апельсины с конвейера и кладу мелкие в корзинку, крупные в коробку. Я ежесекундно принимаю решения».

Такие истории. Думаю, это истории одного порядка. Они, на мой взгляд, удачно иллюстрируют опасность хаотичного и неосмысленного принятия языком имен действий.

Я знаю, что на этот счет можно выдвинуть ряд возражений и спорить. Но прежде я все же буду говорить об именах, обозначающих высокие смыслы.

Сейчас только ленивый не говорит о том, что русский язык утратил способность выражать высокие смыслы. Давайте задумаемся: почему?

Обратите внимание на устройство речи серьезных людей. Таких, знаете, реальных. Конкретных.

Они все время говорят о реальном. Они говорят: «Это — реально». Или: «это — нереально». Также для них важна оппозиция «правильно — неправильно». Вот это — правильный человек, правильное решение. Хотя, в общем-то, правильное решение — нонсенс. Здесь я процитирую Гурджиева (из неопубликованного): «Решение не может быть правильным, правильно лишь послушание. Решение может быть лишь точным и верным. Верным — в момент принятия, и точным — в момент оценки последствий».

Но для людей, о которых мы говорим, разговор о «реальном — нереальном», «правильном — неправильном» — крайне важный разговор.

Еще они любят говорить «без пафоса». Их любимая присказка: «Только давайте без пафоса». Но так уже говорит кто угодно. Журналисты очень любят: «А давайте без пафоса, чего вы всё.». Для такого человека, «измученного нарзаном» советской эпохи, да, возможно, слово «пафос» — выхолощенное слово. Но для людей новых, которые, в общем-то, в ту эпоху не жили, перенимать такой способ отношения к словам от старшего поколения опасно.

Потому что греческое слово «пафос» означает «высокое состояние духа».

Не более и не менее.

Так отчего же русский язык утрачивает способность выражать высокие смыслы? Не потому ли, что «серьезные люди» настаивают на беспафосности — то есть отвергают такие смыслы? Но когда человек лишен высоких смыслов, их лишается не только его язык. Тогда выясняется, что и он сам никуда не предназначен. Никуда не устремлен. Лишен направления. А если он к тому же сознательно их отвергает, то заведомо лишает себя возможности обрести и устремление, и направление.

Так — дрыгается вправо-влево в броуновском движении...

ИДЕОЛОГИЯ КАК МЕТАПРОЕКТ

В начале 90-х было такое очень модное слово — «деидеологизация». Тогда все сильно устали от идеологии, пафоса etc. Все те, кто был деловит и активен. Нас тогда еще не было. А они — усталые — много толковали о деидеологизации. И при этом все время ссылались на некий западный опыт. Он тогда был «священной коровой», если помните. Опыт замечательный, и слушал я о нем с большим интересом, но при этом в какой-то момент начинал думать: может, я ничего не понимаю в жизни?

Дело в том, что я всегда относился к идеологии в той же метафоре, в которой программисты говорят про Windows, что это — идеология. Для меня идеология — это метапроект — проект проектов. Представьте себе ситуацию: вы ведете какой-то проект, соседи слева ведут свой проекты, а соседи справа — свои. И либо вы воюете между собой и ни один проект не реализуете (не буду углубляться, почему, хотя это можно с высокой точностью показать в ряде логических построений). Либо вы делаете свои проекты в дружественной по отношению ко всем вам среде. И тогда имеете шансы на успех.

Тут важно подчеркнуть, что для меня делать проект означает — создавать то, чего нет. Создавать будущее. А делая это, вы неизбежно сталкиваетесь с гигантским вызовом. Ведь вы создаете то, чего нет. И, как правило, один проект сам по себе создать то, чего нет, не может. Ибо то, чего нет, запрещено окружающей всех вас мощной системой. Оно запрещено настоящим.

Настоящее его не ждет и не хочет. Настоящее системно сорганизовано, в нем всё на месте, всё происходит по правилам, и эти правила не предусматривают новых игроков. Значит, создавая то, чего нет, приходится создавать, и больше того — внедрять, новые, ваши правила. А это возможно лишь тогда, когда в игру одновременно вступает много новых субъектов, координирующих свои действия и строящих общий проект — один метапроект для веера своих проектов.

И этот метапроект начинает работать на каждый отдельный проект, работающий в его пределах, под ним. Для меня этот метапроект и есть идеология.

Это — текст из идей.

Это — язык представлений о будущем. И в этом смысле — язык развития.

Обо всем этом я размышлял, работая над адекватным переводом текстов об управлении с языка западного на наш русский (и ряд входящих в него).

И каково же было мое радостное удивление (а я предполагал, что столкнусь с этим), когда у одного из авторов, пишущих об управлении (не помню точно, у кого), я внезапно обнаружил главу: «Идеология фирмы».

Представление об идеологии фирмы было описано тремя словами: миссия, видение и цели. По-английски: mission, vision и — я точно не помню, какая там была версия слова «цели» — goals или objectives...

Какие же это должны быть цели?

Об этом мы, возможно, поговорим в будущем. А сегодня потолкуем о mission. Я долго размышлял: как с ним быть, ибо знал: говорить соотечественникам слово mission — это безумие, правда?

Говорить о предназначении на чужом языке невозможно.

Я — сторонник подхода, обозначенного в свое время Сэпиром и Уорфом, — авторами гипотезы лингвистической относительности, которая утверждает: каждый язык, на котором говорят люди (каждый родной язык), определяет их картину мира. Про эскимосов Уорф пишет, что у них, например, имеются десятки имен для белого цвета, точнее — для его оттенков. И то, что европейцы называют белым, эскимосы могут назвать восемьюдесятью разными именами в зависимости от того, какой это белый. И понятно, что они живут совсем в другом мире, чем мы.

Или, например, племя североамериканских индейцев. У них в языке есть три имени для цветов радуги. Только три. У нас семь. Японцы различают какое-то море оттенков. А у этих — три. Видимо, мир, который видим им, лишь отчасти схож с нашим.

Из множества таких наблюдений можно сделать простой и весомый вывод: в зависимости от того, в каком языке (под каким языком) вы живете, на каком языке говорите, зависит, как вы видите мир.

В каком мире живете.

Какой мир для вас реален.

Итак, я исхожу из того, что язык определяет картину мира.

Люди живут в языке.

Язык определяет все, что окружает людей.

В пределе можно сказать, что. знаете — в шутку, в которой есть доля шутки — что нет вообще ничего, кроме языка. Никакой реальности, кроме реальности языка.

Так вот, я знал: говорить mission, разговаривая в России о предназначении, глупо. И тогда я, вспомнив русский язык, впервые сказал себе слово: предназначение.

ЦЕЛЬ ЦЕЛЕЙ

О нем я и буду говорить.

Не о vision — образе будущего... Не о целях... А о предназначении.

Для этого вновь обратимся к схеме, с которой мы начали, — предназначение, видение, цели.

Какие другие аллюзии она вызывает? К чему еще она относится?

Очевидно: перед нами парадигма военного искусства.

В советской военной школе (а в мире не так много военных школ, и советская относится к числу всемирно признанных) есть представление о стратегии, тактике и о связующем их оперативном искусстве.

При этом и стратегия, и тактика — жесткие парадигмы. А оперативное искусство — то, что придает им гибкость. Ибо тактика оперирует соприкосновением. Стратегия работает с целями. А оперативное искусство — со временем.

Римляне, строя Адрианов вал, якобы отделивший их от варваров, хорошо знали, что они делают. Они знали, что варваров он не задержит. Охранять его на всей протяженности было невозможно, варвары переваливали через него и двигались дальше. Но, повторю, римляне отдавали себе в этом отчет. Ибо видели задачу вала не в том, чтобы остановить противника, а в том, чтобы его задержать. Преодоление вала требовало времени. И римлянам его хватало, чтобы отмобилизовать и сконцентрировать войска и начать маневрировать.

Я привел этот пример, чтобы было понятно, что я имею в виду, говоря, что оперативное искусство оперирует временем.

Но на самом деле эта схема сложнее. Ибо, согласно концепту Лиддел-Гарта(1), кроме стратегии, существует еще и большая стратегия. Так он называл то, что в советской военной школе именовали «доктриной».

Доктрина есть представление о том, каково пространство, в котором ставятся цели. Каковы цели целей. Каковы те цели, ради достижения которых ставятся специальные цели военных. Каков мир, в котором они ставятся и будут ставиться. В итоге мы имеем доктрину, стратегию, оперативное искусство и тактику. То есть цели разного масштаба, задачи и менеджмент, их связывающий. А vision — видение, образ будущего, — выстраивают под замыслы доктрины.

В этом смысле предназначение — это Цель Целей.

С большой буквы.

Оно — Цель, объединяющая Цели всех участников процесса.

MISSION? МИШЕНЬ? ЗВЕЗДА

Попробую по-другому.

Вернемся к слову mission.

Оно нам поможет. Если мы напишем его, а рядом — русское слово «мишень», и произнесем их одно за другим, то уловим несомненное созвучие. Но не только. Мы обнаружим и очевидную смысловую связь. И это понятно: слово «мишень» и происходит, собственно, от английского mission.

Помните, что такое мишень? Когда вы учитесь стрелять — попадать в десятку, — то стреляете по мишени. И всю технологию прицеливания вы производите по мишени. А потом начинаете стрелять, например, на охоте. И сегодня стреляете в лося, завтра — в кабана, послезавтра — в куропатку. Словом, цели у вас разные.

А мишень — это символ цели как таковой.

Это — как бы сказать? — переменная.

«Икс», обозначающий любую цель.

Если вы попадаете в мишень, то попадаете в любую цель естественным образом.

Или — еще раз по-другому.

Посмотрим на тему сквозь концепт развития человека через астрологические символы, когда метафорой пути развития личности является «путь к своему месту под солнцем».

Человек уходит из семьи. Покидает свою деревню. Расстается с друзьями. Потому что там все заполнено и все живет по правилам, в которых он уже не помещается. Или потому, что ищет новой земли, чтобы не делить вновь и вновь наследуемый надел. Или потому, что знает что-то новое, а ему мешают этим заниматься те, кто считается главным в его деревне.Словом, он уходит.

Представьте себе, что мы и есть такой человек или команда людей, а я думаю, что новое поколение в нашей стране и есть такая команда (пока — потенциально). И вот мы идем. Куда? Как известно, нередко люди идут на звезду. Путеводную звезду! Но когда некто говорит, что идет на звезду, его легко обвинить во лжи. Мало того — в шаманстве. Или сказать: он — грязный полит-технолог. Потому что все знают: на звезду прийти нельзя. Это знают все! Нельзя! Звезда — это шар раскаленного газа. И он отстоит от нас на миллионы световых лет. Нельзя прийти на звезду. Этот человек — лжец!..

Мне очень нравится, как об этом говорил Ошо: «Аналитик анализирует миф». Собственно, весь спор, который я буду имманентно вести, вся эта лекция — это спор аналитика и поэта, знаете — мифолога.

Что имел в виду Ошо, говоря: «Аналитик анализирует миф»? Что аналитик выясняет, сколько в мифе правды. Он едет по дороге и видит на обочине большой камень. На камне нарисована стрела и написано «Дели». Почему «Дели», понятно — Ошо был индиец. Аналитик решает проанализировать камень. Он выходит из экипажа, выволакивает чемоданы с инструментами и подвергает камень анализу. Распиливает его, изучает кристаллическую решетку, геологическое происхождение, химический состав. Удивляется, восклицает: что-то здесь не так! Совершает соскоб краски, которой сделана надпись, подвергает ее спектральному и прочим анализам. И вот — делает открытие.

Он говорит: «Это написал дурак. Здесь нет никакого Дели».

«В этом камне нет Дели!» — утверждает он. Вот так, говорит Ошо, и миф: не содержит в себе правды. Миф указывает на истину.

И в этом смысле, когда один человек говорит, что надо идти на звезду, он имеет в виду, что надо идти на шар раскаленного газа. А другой — что это лишь мишень — mission — символ цели — предназначение, и идти придется в совсем другом пространстве. И он знает, что это за пространство и что важно взять с собой в поход.

Предназначение — звезда, которая недостижима.

Но при этом оно — высшая ценность, которая есть символ любой цели. А видение — это и есть пространство, через которое лежит путь.

Цель же — это проекция мишени на пространство видения. (Звучит чуть вымученно, но я не знаю, как сказать по-другому.) Проекция предназначения на образ будущего? Не могу проще.

При этом путь к целям может пролегать сложным зигзагом.

Ибо если абсолютное направление на предназначение — прямое, то реальный маршрут может быть гораздо более извилистым. В силу сложности ландшафта.

Но в любом случае, либо у человека, у поколения, у нации, у народа, у мира есть предназначение — и тогда цели могут быть разбросаны по-разному, но предназначение ему светит и направляет его; либо предназначения нет, и тогда он блудит. Знаете, кто-то рассказывал, как на журфаке МГУ, где учится много девушек, преподаватель военной кафедры говорил: «Без карты в лесу вы будете блудить». Без предназначения и образа будущего, то есть карты, вы будете блудить. Факт.

Потому что не знаете, куда живете.

ПОКОЛЕНИЕ ТОНКИХ СИЛ

Итак, мы обсудили вопрос: что такое предназначение и зачем оно нужно.

А сейчас я расскажу о предназначении нового поколения. Собственно — спою.

При этом отмечу, что, говоря о предназначении, буду выходить на онтологические пределы, на суждения о том, как мир устроен на самом деле. Поэтому мне будет легче излагать это в виде догм. То есть утверждений о том, что мне очевидно. Но с ходу это трудно. Вообрази¬те: взять вот так, да и написать о своем представлении о предназначении: раз, два, три — вот оно в чем!

Так что я, пожалуй, расскажу, откуда берется представление о предназначении.

Я. Вы. Кто угодно. Любой, кто об этом думает, начинает представлять себе разных людей — товарищей, друзей, соотечественников и то, что их объединяет. То, что они готовы принять без доказательств. То есть ценности.

И еще раз скажу по-другому.

В 1996 году я говорил об одной из сторон предназначения в речи «О высоком предназначении гуманитарных технологий». Потом она была сведена к популярной шутке: лучше уж «жмейкеры», чем снайперы(2). А посвящена была «холодной войне» и гуманитарным технологиям. В частности, в ней утверждалось, что технологии борьбы без убийства — бескровной борьбы, — причем такой, в которой решаются поставленные задачи и достигаются поставленные цели, — это технологии не менее актуальные в наше время, чем, скажем, т.н. инфор¬мационные. Это — гуманитарные технологии.

Когда с Сергеем Переслегиным и Николаем Ютановым(3) мы обсуждали проблематику войны, Переслегин предложил свою парадигму, определяющую, что такое война: «Война—это конфликт, в котором граничным условием не является выживание противника». В смысле, война — это ситуация, в которой вы, борясь с каким-то противником, не следите за тем, чтобы в результате он, тем не менее, остался жив.

Но я склонен утверждать, что наше поколение, без сомнения, воспринимает человеческую жизнь как ценность. Жизнь как ценность, а не смерть как ценность.

Можно объяснять это по-разному, но каждый раз это не будет до конца объяснено. Но первая грань острия предназначения, которую я хочу сейчас провести и утверждать, — это грань ценности жизни и организации общества. Организации государства, страны, Русского Мира, мира вообще, своей жизни, своей деятельности, в том числе жестких таких, ответственных форм своей деятельности: политики, власти. Такая организация действия, которая дает нам возможность позволить себе (я введу второе слово для этой же грани) за счет Тонких Сил доминировать над Грубыми Силами. И, используя силы сознания, мышления, эмоций, не просто успешно противостоять тем, кто противопоставляет им Грубую Силу физической природы или оружия, но и побеждать.

Мы предназначены тому, чтобы в нашем мире Тонкие Силы преобладали над Грубыми Силами.

Перехожу ко второй грани.

Тонкие Силы живут в Языке.

И с момента, когда мы приступаем к разговору о Языке как об обители Тонких Сил, я начинаю произносить его с заглавной буквы.

Как хорошо говорил Сергей Чернышев(4) (впро¬чем, я могу ошибиться — он ведь физик, а я только немножко понимаю в этой его физике): «Никакой энергии нет. Энергия есть математическая фикция, описывающая взаимодействие различных сил». Хорошо?

Но в пределе можно сказать, что и сил никаких нет. Потому что они тоже — математическая фикция, описывающая что? Не знаю. Что-то.

Итак, Тонкие Силы живут в Языке. И в разных языках, подозреваю, живут разные Тонкие Силы. Причем Тонкие Силы, порожденные одним Языком, в другой Язык проникнуть не могут. Для них он — чуждая среда. Воздействовать на пространство другого Языка могут только Грубые Силы.

И вот, если мы стоим на стороне Тонких Сил, то для нас второй рамкой, второй гранью предназначения является ценность Слова. Верность Слову.

Верность Слову становится сверхценностью. Второй Целью Целей.

От этого может быть множество производных. Начиная с ответственности по «чисто-конкретно понятиям» и заканчивая доктриной, описанной Фукуямой в «Доверии» и гласящей, что культуры более или менее успешны экономически в зависимости от того, насколько в них развита среда доверия. Но ведь доверие и порождается верностью слову. Общим пониманием слов и верностью обещаниям, даваемым словами.

А отсюда — один шаг до верности своему Языку.

И тогда Язык — это уже грань предназначения.

Мне представляется, что можно построить куда более сложные, даже религиозные основания для этого тезиса. Вкратце же укажу, что люди не живут вне Языка. Известно, что происходит с детьми, попавшими в неязыковую среду. Они не становятся людьми.

В одной из предельных рефлексий, в одной из шуток, в которых есть доля шутки, можно сказать, что вообще никаких людей нет. А есть лишь эпифеномены, всплески Языка. Или, скажем так, со-общения, коммуникации (ведь коммуникация — это по-русски и есть со-общение). И — Язык: знаковая инфраструктура, обеспечивающая со-общение.

Итак, вторая грань нашего предназначения есть Язык.

Именно это мы имеем в виду, когда говорим о Русском Мире в его наиболее высокой фракции, высокой возгонке.

НЕ НОРМАЛЬНЫЕ НЕПРАВИЛА

Народы объединяют не кровь и не почва, как учит лженаука геополитика. Их объединяют и определяют язык и культура. А то, что объединяет один народ, — это язык. Вне языка народ жить не может.

Как рыба не может жить вне воды. Как говорил Ежи Лец(5), не знаю, кто открыл воду, но точно это были не рыбы.

Когда я спрашиваю себя, а как же все-таки нам удается, в конце концов, открывать язык для себя, я вспоминаю историю, рассказанную как-то братьями Стругацкими. Помните? «Дети, запишите предложение «Рыба сидела на дереве». Ученик: «Скажите, Марья Ивановна, а разве рыбы сидят на деревьях?» Марья Ивановна: «Ну, допустим, это была сумасшедшая рыба».

Вообще, тема сумасшествия — очень важная тема.

Тут я сделаю маленькое отступление, без которого будет не очень понятно, в чем драматизм предназначения, о котором мне, вообще-то, сегодня довелось говорить.

Когда сегодня мы ехали сюда со все тем же встретившим меня человеком, то обсуждали многое. И в какой-то момент коснулись президентских выборов в Штатах — Буша, Гора. Я сказал, что, на мой взгляд, Гор — это очевидный лидер, потерявший победу. На что собеседник заметил: «А Буш, кажется, какой-то немножко сумасшедший, безумный такой».

Ну а дальше я запел. И запел вот о чем. Помните, в самом начале я говорил, что многие наши реальные люди — иными словами, российская элита — очень любят слово «правильно». Также я сказал, что кроме слова «правильно» есть еще слова «верно» и «точно». Но они о них не знают. И любое событие, любой план, любой поступок они рассматривают с позиции «правильно — неправильно», не понимая, что одновременно им очень не нравятся те правила, которые нынче царят в обществе.

Они хотят менять их. Они говорят: «Сложились неправильные правила, их надо менять». Но при этом не думают, что перехода от неправильного к правильному правильными методами не бывает. Ибо у неправильного — свои правила. И над любыми правилами есть другие — неизвестные тебе.

Собственно, вызов, который приходится принимать сегодня стране, состоит в том, чтобы найти в себе волю, достаточную, чтобы совершить серию неправильных шагов, неправильных действий, героических поступков. Потому что кто такой герой? Герой — это не Павлик Морозов и не Олег Кошевой. В античной традиции герой — это тот, кто приносит людям новые нормы, новые правила. Это значит, что он нарушает старые.

Однажды мне пожелали на день рождения не влипать в реальность и не отрываться от нее. После чего я понял, что герой — это, с одной стороны, не нормальный (с пробелом) человек, то есть человек, живущий не нормами. Но одновременно и не ненормальный (без пробела). Герой — это человек, который сам становится нормой, рамкой этой нормы и, двигаясь сам, движет ее вместе с собой.

И — внимание! — одного такого героя для сегодняшнего общества мало.

Должно родиться поколение. Целое героическое поколение.

Героическое не в том смысле, что будет закрывать амбразуру телом, но оно будет двигать рамки бытия, будет готово понять, что старшим поколениям оно будет казаться критически неправильным, чуть ли не ватагой возмутителей спокойствия. На самом деле героизм поколения — это работа, подчас драматичная.

Я не сказал «трагичная», я сказал «драматичная». Но драма будет очень напряженная. Впрочем, я верю в то, что в этом и есть жизнь. Что человек живет, когда делает выбор. А выбор никогда не правилен, он верен и точен. Верен предназначению и точен — относительно цели.

Шаг в новые правила — это то движение, о котором я говорил, толкуя о звезде и непрямых путях к ней.

СВЕТ МНОЖЕСТВА ЦВЕТОВ

Теперь я скажу о третьей грани предназначения. И закончу.

Третья грань. Третья грань — это ценность разнообразия, ценность разноцветности, разновкусности. Потому что, если у вас есть только два цвета в палитре, то ваш язык нищ и вы толком ничего не можете сказать, нарисовать, описать, дать почувствовать, выразить.

Чем больше у вас цветов, тем сложнее порядок, который вы можете строить в своем языке.

Помечу: то, что я сейчас говорю, я говорю, пряча под словами еще одну фундаментальную оппозицию Света и Тени. И конечно, я говорю со стороны Света, но про эту разноцветность важно помнить несколько важных вещей. Например, что если у вас каждой краски на один мазок, то много вы не нарисуете. И в этом смысле разнообразие не обозначает оторванность одного человека от другого и не обозначает непохожесть всех на всех.

Я не имею в виду разноцветность как предельный индивидуализм. А скорее, как разноцветность палитры, когда каждый может выбрать, к какому цвету он принадлежит, но при этом понимает, что всеми этими цветами рисуется одна большая картина, и гармония в ней будет зависеть от того, сможет ли он соответствовать своему цвету. Будет ли он нести этот цвет, будет ли излучать в этой частоте все время. Сможет ли выдерживать постоянство частоты, в которой излучает. Потому что, вы помните, да? Свет — не более чем излучение.

Ну и наконец, последнее основание этой грани — очень важной для меня, ибо, когда я думаю об усилении Света в его противостоянии Тьме, то понимаю, что единственный способ, которым Свет может выигрывать, — это расщепляться. Расщепляться на цвета. Как входящий в призму луч расщепляется на многоцветную радугу.

Это предназначение Света — расщепляться на цвета.

И, расщепляясь, удерживать образ целостной картины, языковую парадигму, в которой он говорит, пишет, рисует и стремится к тому, чтобы каждый из тех, кто вместе с ним предназначен делать то же самое, всегда знал, что его жизнь будет граничным условием для существования картины в целом.

Спасибо. Жду вопросов. Надеюсь, они мне помогут.

После лекции. Интервью для прессы

Корреспондент: В каких случаях вы считаете, что лекция успешна?

Островский: Когда слушатели говорят, что им это полезно. Я знаю, что было красиво и им понравилось. Я так и делаю, чтобы было красиво. И знаю, что это — красиво. Но мне очень надо, чтобы говорили, что это полезно.

Либо сами, либо в ответ на вопрос.

Когда я вижу, что это было полезно людям, для меня это очень важно, потому что стиль, в котором я излагаю, он намеренно отстранен, сделан совершенно иначе, чем стили, в которых было принято раньше работать, читать те же лекции. При этом я стараюсь сделать ее полезной, прилагая лекцию к действию.

Корр.: И последнее — не стану Вас больше мучить.

Островский: Давайте-давайте, все хорошо.

Корр.: Нормально?

Островский: Знаете, как я говорю? В наше время в России что нормально, то плохо, а что хорошо, то ненормально. Я ненормально хорошо себя чувствую.

Корр.: Но девять часов полета все-таки.

Островский: Я отдыхаю в самолете. Для меня самолет — это единственная форма отдыха. Никто не может позвонить, никто не встречается с тобой, батарея компьютера садится через полтора часа. И все: ты свободен. Один из немногих моментов свободы. Я мало спал, но почему? Потому что старался насладиться этой свободой. Человек треть жизни теряет на сон. Я мало спал, чтобы насладиться свободой в самолете. Девятичасовой перелет — для меня это способ отдыха.

Корр.: Если бы в этом зале сидело старшее поколение, я имею в виду людей после шестидесяти. На какую тему вы бы им прочли лекцию?

Островский: Я бы напомнил им. Всего лишь напомнил бы им о том, что они видят предназначение в развитии, в том, чтобы было будущее. А будущее — это новое поколение. Я рассказал бы им, что их предназначение — это новое поколение. Рассказал бы про Родину, развитие и Русский Мир. Про то, что мы все едины, потому что объединены русским языком. И все предназначены новому поколению.

Думаю, я говорил бы с ними об этом. И поверьте, они бы разошлись с очень хорошими воспоминаниями о нашей встрече, заряженные, недепрессирующие. Людям никто этого не говорит, а им очень тепло слышать об этом.




1 - Британский социальный мыслитель и военный теоретик. Автор книги
2 - «Жмейкер» — профессиональный жаргонизм. Происходит от английского imagemaker — дословно: «производитель образа». По-русски произносится как «имиджмейкер». «Жмейкерами» с подачи Ефима Островского стали называть низкопробных ремесленников избирательных кампаний, нередко выдававших себя за больших специалистов. Кто такие снайперы, известно.
3 - Известные специалисты по стратегированию из Санкт-Петербурга.
4 - Российский философ. Глава «Русского института».
5 - Польский мыслитель.


Добавить комментарий

Текст:*
Ваше имя:*
Ваш e-mail:*
Запомнить меня

Комментарии публикуются без какой-либо предварительной проверки и отражают точку зрения их авторов. Ответственность за информацию, которую публикует автор комментария, целиком лежит на нем самом.

Однако администрация Soob.ru оставляет за собой право удалять комментарии, содержащие оскорбления в адрес редакции или авторов материалов, других участников, нецензурные, заведомо ложные, призывающие к насилию, нарушающие законы или общепринятые морально-этические нормы, а также информацию рекламного характера.






Рождественские лекции 2000-2007 гг.
Концепт
Восемь открытий Ефима Островского
Дмитрий Петров
ЛЕКЦИЯ I. "О ПРЕДНАЗНАЧЕНИИ"
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ II. ВИДЕНИЕ. КООРДИНАТЫ НОВОЙ ПОЛИТИКИ
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ III. О ЦЕЛЯХ.
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ IV. ДА ЗДРАВСТВУЕТ (КОНТР)РЕВОЛЮЦИЯ!
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ V. СУБЪЕКТ ИЛИ СУММА ВЛИЯНИЙ?
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ VI. РОД, СТРАНА, ИСТОРИЯ.
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ VII. ЧЕЛОВЕК КАК ИНЖЕНЕРНОЕ СООРУЖЕНИЕ — ПЛЕМЯ, ТЕЛЕСНОСТЬ (КОРПОРАЦИЯ), ГОРОД
Ефим Островский
ЛЕКЦИЯ VIII. НАСЛЕДОВАНИЕ КАК СПОСОБ ЖИЗНИ. СТРАТЕГИЯ КАК РАБОТА НАД ОШИБКАМИ
Ефим Островский


e-mail: info@soob.ru
© Со-общение. 1999-2017
Запрещается перепечатка, воспроизведение, распространение, в том числе в переводе, любых статей с сайта www.soob.ru без письменного разрешения редакции журнала "Со-общение", кроме тех случаев, когда в статье прямо указано разрешение на копирование.