Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2006/5/1/2


Почему сегодня важно об этом говорить?

Россия на протяжении уже нескольких лет живёт в режиме экономического роста. Но это не только преимущество, но и угроза. Рост всегда и везде влечёт за собой рост неравенства. Это так даже в системах, основанных на перераспределительном принципе. Советская модель общественной связности рассыпалась во многом из-за неспособности справиться с растущим неравенством. Вспомним, с чего началась «перестройка»…

Коммуникационный дефицит

А началась «перестройка» с борьбы против льгот и привилегий. То есть — против возникшего таки в советской системе неравенства в потреблении.

Само по себе неравенство как таковое не является проблемой или аномалией. Однако оно порождает проблемы в коммуникации, то есть создаёт барьеры в обществе, тем самым разрушая его связность, консолидацию. Соответственно, если рост неравенства не сопровождается развитием механизмов коммуникации, их усовершенствованием и укреплением, то старые коммуникативные схемы перестают работать, и общество разрушается как целое. Социальные взрывы, революции, неспособность страны вести даже оборонительные войны — неизбежное следствие этой ситуации.

Но кто субъект — или, точнее, кто оператор этого коммуникативного поля, в чьи обязанности входит модернизация этой базовой коммуникативной схемы, «кровеносной системы» социума? Сказать «власть» — значит, ничего не сказать. Поскольку тогда последует закономерный вопрос: а кто является властью применительно к социальной коммуникации?

Приватизация так до сих пор и не осмысливалась в политическом смысле. Мешает контекст, суетливая конъюнктура, вопли борцов за это и против того — всё, что обычно подменяет собой политику. Между тем главным политическим фактом является то, что приватизация собственности — это всегда приватизация власти. Владение и есть власть, «частная собственность» — это на самом деле «частная власть».

Частная — значит частичная, партизированная (в значении part как часть). Значит, у любой власти есть границы, не только и не столько территориальные, но и функциональные: над одним она — власть, а над другим — никакая и не власть. Иными словами, «ветвей власти» гораздо больше, чем три описанных Монтескье.

Приватизированные куски власти порождают собственную иерархию статусов. Ритуальное подтверждение статуса — недоступные другим возможности потребления благ — i.e. производства того самого неравенства. Непризнанность этих статусов за их собственными «частными» ведёт к глобальной нелегитимности института частной собственности — то, на чём в своё время сыграли марксисты. А потому любая частная власть неизбежно оказывается перед необходимостью оформления общей легитимации — обнаружения себя в качестве элемента системы общей власти — или, точнее, властей.

Традиционная ось политического спектра левые-правые (родившаяся, как известно, из манеры одного французского короля рассаживать более благородные сословия по правую, а менее благородные — по левую руку от себя) обычно понимается как спор сторонников экономического роста со сторонниками социального перераспределения. На самом деле это — спор властвующих и подвластных. Власть всегда «правая», даже когда в высоких кабинетах сидят большевики и проводят экспроприации. Любая победа «левого» — в форме ли революции, или же — выигрыша электоральной кампании, означает вотум недоверия властвующим со стороны подвластных. То есть — «пусть правыми станут другие». Те, кто больше «заботится о людях».

Почему «бизнес» — это всегда «правые»?

Потому, что хозяева — это такая власть, которая не сменяется в результате всеобщих выборов, а остаётся всегда — пока есть, чем управлять.

Рост неравенства и связанная с ним дискоммуникация порождают рост «левых» настроений. Отсутствие адекватного ответа на него со стороны властвующих неизбежно приведёт к «победе левых сил» в той или иной форме. А форм может быть бесконечное множество — от заговора в верхах с целью перераспределения собственности под прикрытием социальных лозунгов и до регионального сепаратизма, в основе которого — всё то же социальное недовольство. Фактом является то, что «левый поворот» никогда не предопределён — его призрак является вызовом, реализация которого всегда зависит от наличия или отсутствия адекватного ответа со стороны правых — т.е. властвующих.

Провозглашение идеи о «приватизации обременений» — свидетельство поиска форм такого ответа в «правом» языке. Впрочем, её реализация в действительности также означает революцию — но революцию справа. Применительно к правящему классу она означает неизбежность выбора: либо ты сам станешь другим, либо вместо тебя придёт кто-то другой. И это совершенно по-новому разворачивает тему «старого» и «нового» классов.

Мне не очень нравится принятая в тексте Ефима Островского дефиниция «новых» и «старых» как тех, кто «вписался», и тех, кто «не вписался». Новые — они да, «вписались», причём в созданный ими самими контекст; но «старые» — это скорее те, кто никогда ниоткуда не выписывался. Легко заметить, что это взаимообусловленная модель: существование одних в качестве самостоятельного объекта обусловлено наличием других, то есть они уже сейчас являют собой своего рода единство.

Но если мы говорим на языке революции справа, то это единство рушится, и разделение на «новых» и «старых» предстаёт совершенно в ином ключе. Уже сам господствующий класс делится на «новых» и «старых» — тех, кто, пойдя на приватизацию обременений, «вписал» себя в социум и нашёл место своей власти в общей властной системе, и тех, кто не в состоянии это сделать — и кого рано или поздно «выпишут». Это та самая обречённость «старых новых», о которой шла речь ещё в 2000 году1 .

Приватизация обременений здесь и сейчас

Однако как она технически возможна? Ведь порой некоторые из «обременений», оказавшись приватизированными, становятся основанием к возбуждению уголовных дел — к примеру, мэр г.Волгограда предприниматель Евгений Ищенко доплачивал в конвертах сотрудникам мэрии к их нищенским зарплатам из собственных средств — и угодил за решётку по статье «превышение». Есть и другие, посаженные не по старому русскому принципу «не по чину берёшь», а прямо наоборот — «не по чину даёшь». Кому и сколько «давать», чтобы было «по чину» — это и есть самый главный практический вопрос.

Одна из самых важных вещей, без которой не понять, какие именно из обременений могут быть приватизированы — это соотношение частного и общего блага. Вопрос далеко не общефилософский, как могло бы показаться. Поскольку любая «социалка» — это адресное перераспределение средств в пользу кого-то одного, делаемое в общих интересах. Будь то пенсионер, учитель средней школы, врач районной поликлиники, бомж или госчиновник — все они существуют в своих качествах постольку, поскольку общество считает это необходимым. Когда мы кормим голодного и обеспечиваем ночлег бездомному, мы это делаем исходя из представления о том, что в нашем обществе не должно быть голодных и бездомных, причём в этом заинтересованы все, т.е. отсутствие голодных и бездомных является общим благом. Когда мы скидываемся и нанимаем милиционера (или шерифа, если угодно) — мы тем самым манифестируем, что в общих интересах наличие человека, который бы не занимался ничем иным кроме как следил за порядком — опять же, поскольку порядок есть общее благо.

В этом смысле самым древним «социальным» учреждением (т.е. существующим на общие деньги и невозможноевне представления об общих интересах) является само государство, а первичной формой отчуждения денег на «социалку» — налог. Но можно ли приватизировать государство? Некоторые пытаются; иные, опять же, за это сидят.

Идея благотворительности — это в изначальном смысле идея добровольной ответственности частного субъекта за некую сферу общего блага. В какой момент становится политически возможным брать на себя такую ответственность? В момент, когда из той или иной области общего пространства отступает государство, оставляя её пустой. Полная аналогия с приватизацией начала 90-х — пространство открывается там, откуда уходит власть.

Государство — это кто?

Ведь не всегда же существовало всеобщее обязательное среднее образование! Его введение — инициатива государства, неизбежная на этапе модернизации: не построишь нацию, если не будет стандартизированного социализационного механизма. То же касается и здравоохранения, и пенсионной системы, и многих других сфер общего блага.

Всё это делалось государством отнюдь не из альтруизма. Модернизированная нация нужна была как орудие борьбы за власть в глобальном мире — апогеем которой стали мировые войны ХХ века. Именно в видах этой борьбы государство подчинило себе сферы, где его традиционно не было, став поистине тотальным монополистом в сфере обременений — и это не какая-то травма тоталитаризма или российская особенность, а общемировой процесс.

Сегодня вектор сменился: государство не справляется со всей совокупностью задач, которые когда-то объявило своими. И оно отступает — с боями, всё ещё пытаясь контролировать сферы, откуда уходит, пуская залпы директив. Но главное — оно утратило общенациональную задачность борьбы за мировое господство. А значит, его отступление неостановимо — до того рубежа, где появится новый мотив всеобщей мобилизации.

Не случайно сегодня модно представление о государстве как о некой большой фирме, которая по клубной карте (именуемой «гражданство») оказывает потребителям специфические услуги: по охране границ, обеспечению безопасности, поддержанию и развитию нормативного пространства (законов и правил), оперативному управлению «коллективной» собственностью и т.д. Государство, если исключить из него идею истории и борьбы за место в ней, и есть такая «фирма» — вдобавок, как показывает практика, ещё и неэффективная, да плюс с неизбывно вороватым менеджментом.

Здесь-то и обнажается главный разлом момента. Если мы соглашаемся признать государство корпорацией, то рано или поздно оказываемся перед необходимостью либо его демонтажа, либо продажи «стратегическим инвесторам» — когда потеря суверенитета неизбежна.

Сегодняшний диалог выглядит так. Левое обвинение: власть превращается в корпорацию — фирму по оказанию услуг, не имеющую никакой задачности, кроме экономической. Правый ответ: нет, это корпорации, оставаясь собой, становятся властью — и получают другую задачность, кроме экономической.

Тогда, если использовать терминологию г-на Островского, «первая эффективность» — это эффективность частной компании. А «вторая эффективность» — это эффективность власти. Не бороться за власть или с властью, а просто стать властью, взяв на себя ответственность за то или иное общее дело

1 Имеется в виду статья Ефима Островского «Наступает новая эпоха. Наше время пришло», частично опубликованная в журнале «Эксперт» под заголовком «Президент должен быть философом». В этой статье, в частности, шла речь о политиках старого поколения и новых политиках, о «либералах-1» — разрушителях «Красного проекта», и «либералах-2» — созидателях новой России — молодой страны.

Дата публикации: 03:22 | 29.06


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.