Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2006/3/2/3


Сотворчество в создании мира

Дизайн, как и любой вид деятельности, имеет своих корифеев. Так кому же задавать вопрос: что такое современный дизайн, как не им? Мы беседуем с Сергеем Серовым — Руководителем Высшей академической школы графического дизайна, Президентом Московской международной биеннале графического дизайна «Золотая пчела».

— Так что же такое дизайн?

— А можно без определений? Надеюсь, вся наша беседа и будет ответом на этот вопрос…

— Действительно, Георгий Петрович Щедровицкий (внёсший немалый вклад в теорию дизайна называл определения «гробиками для мысли». Однако люди хотят определений, типа: дизайн — это… Давайте тогда зайдём с другого конца, поговорим о развитии дизайна. При каких условиях он развивается? Пётр Банков, например, говорит, что развитие дизайна возможно только в демократическом обществе, ибо там на него есть должный спрос. А вы как считаете?

— То же самое можно сказать и о гуманитарных технологиях: в свободном обществе возможности ГТ куда шире. Но ведь и тоталитарные режимы активно внедряли «социальное конструирование». Кстати, в каком-то смысле дизайн — это тоже ГТ. Дизайн в СССР назывался «художественным конструированием». А поменяйте порядок слов в термине «гуманитарные технологии» — и получите почти «техническую эстетику». Именно так в СССР называли науку о дизайне.

Конечно, свободная жизнь свободных людей — более подходящий «материал» для дизайна, чем существование в тоталитарных системах. Но был же и фашистский дизайн, и сталинский… И даже тюремный, лагерный дизайн… Люди не могут вовсе без дизайна. Потому что это часть заложенной в них потребности в красоте и осмысленности повседневной жизни. Красота — одно из имён Божьих. Если человек и в лагере оставался человеком, тяга к красоте пробивалась даже в окружении тотальной несвободы…

Или вот еще парадокс: иранский дизайн… Сегодня иранское общество далеко от демократии. А между тем там замечательный графический дизайн, признанная школа мирового уровня. На всех последних биеннале графического дизайна иранские работы очень заметны.

Так что одномерности нет: с одной стороны — дизайн по своей природе предрасположен ко всему свободному и демократическому, с другой — предъявляет достижения в ситуациях диктатуры и тирании.

Если говорить о развитии дизайна, с ним тоже не всё просто. Сегодня здесь происходит то, что можно назвать сменой парадигм.

— То есть дизайн как практика делает очередной шаг развития?

— Да, вместе со всем миром, который поворачивается к гуманитарным технологиям. Эра техницизма завершается. Индустриальное общество исчерпало себя.

В индустриальном обществе и дизайн был индустриальным… На Западе термин, обозначающий художественно-проектную деятельность, звучал как «industrial design». У нас его так и переводили: «промышленный дизайн». И ставили во главе всех прочих видов дизайна. А как же — страна-то была военно-промышленная. А раз так, то и дизайн должен быть на службе — обслуживать машиностроение, «тяжёлый металл». Ведь если вся экономика развёрнута на танки, на чугун и сталь, откуда ж взяться лёгкому дизайну — модной одежды, аксессуаров?

Какая мода? Зачем это нам?

Графический дизайн — стрелочки, шрифты, знаки? Это всё пустяки!

Вот промышленный дизайн — это да, это настоящая вещь, это действительно имеет народнохозяйственное значение.

— Когда-то в юности я увидел фото автомобилей, спроектированных во ВНИИТЭ , и в изумлении спросил у автора: «Как же так — вы такие красивые машины из пластилина лепите — почему же их на улице нет?».

— Плоды дизайнерских трудов в серию почти не запускались. Большая часть оставалась на бумаге или в пластилине. Дизайн был для «галочки», и другим в плановой экономике быть не мог.

Одно время я трудился в художественно-конструкторском бюро, куда из Японии привозили видеомагнитофоны и их дизайн, что называется, «переводили» на русский язык. Макеты при этом делали неотличимыми от настоящих приборов. Как-то один малый вёз на худсовет такой макет, сделанный из пластилина, пенопласта и т.п.. И по дороге его украли на троллейбусной остановке — решили, что прибор настоящий. Представляю себе этих жуликов: как они, бедные, жмут на пластилиновые кнопки...

— А каким вы видите постиндустриальный дизайн?

— В постиндустриальном обществе прежний производственный пафос дизайна не востребован. Выясняется, что главная проблема — не с производством, а с потреблением. Что цивилизация не знает, куда ей девать потребителя. И вот перед дизайном вопрос: как обустроить потребление и досуг?

Парадигмой дизайна в индустриальном обществе была цепочка функция — конструкция — технология — форма. И на этом строилось всё дизайнерское образование.

А что теперь? Вот лежит мобильный телефон. Там же, под этой оболочкой, бездна функций, и видеокамера, и Интернет, и всё на свете — в свёрнутом, упакованном виде… И форма может быть какой угодно. Где здесь зависимость между функцией, конструкцией и формой? И следа от неё не осталось! А остались предмет, потребитель и то, что их связывает — «интерфейс». Вот интерфейс — это и есть то, чем занимается дизайнер.

— То есть — придаёт предмету содержание, сообщает ему некую идею? Можно ли сказать, что дизайн — это нанесение идеи на предмет?

— Дизайн занимается организацией формы пространства между — между людьми и предметным миром, людей между собой… «Нанесением» идеи это не хотелось бы называть.

Хотя вот дизайнер Карим Рашид наносит на поверхность стульев одинаковой формы разные рисунки, образы, сюжеты. И делает их все фантастически разными.

Получается, на один и тот же предмет можно нанизать тысячи смыслов, не меняя его формы! То же самое — с одеждой, с архитектурой… Предметы становятся экранами. А мы на них наносим знаки, которые покупает потребитель.

Дизайн сегодня разворачивается в сторону индустрии, работающей с виртуальными средами, живущими в сознании человека. Роль лидера в проектной культуре переходит от промышленного дизайна к мобильным, «легким» жанрам и видам художественного проектирования, таким как графический дизайн. Мир, мелькающий мириадами возможностей и образов, оказывается главным предметом дизайна.

— А что в отечественном дизайне?

— Произошло резкое размораживание страны. Даже не оттепель, а половодье. И потепление оказалось столь бурным, что породило массу странностей. Если пиджаки — то малиновые, если цепи — толщиной в руку, если здания — то с башнями… На смену сталинской псевдоклассике идёт псевдопостмодернизм. Тоже пустой. Но жаждущий красоты, которой страна была лишена, и теперь, дорвавшись, удовлетворяет эту потребность уродским способом. Тяга к пышности — это же отголосок прежней нищеты и несвободы.

При этом мы стремительно догоняем Запад, совершаем тот же самый поворот, что и он. Но там это результат длительной эволюции, которой у нас не было. Мы всё время упражнялись в скачках. Последний был затяжным — через советскую бездну, которую мы, как мне кажется, ещё не перелетели.

— Кстати, советская символика обладала мощной энергетикой. Она точно очерчивала пространство бытия замороженного народа. И в половодье почти вся осталась на месте. Не кажется ли вам, что реформы надо было начинать с неё? И если бы сначала убрали красные флаги, звёзды, серпы и молоты, советы рухнули бы раньше и легче?

— Это довольно поэтический взгляд. Но правда в нём есть. Когда снесли памятник Дзержинскому, я специально сделал крюк — заехал посмотреть, не веря глазам… И физически ощутил — дышать стало легче.

Но многое осталось — эти звёзды на Кремле и высотках, эти «Московские комсомольцы» и «Красные пролетарии»… Чудовищная безвкусица! Наша иконосфера замусорена обломками «красного проекта». Гроб в центре столицы как стоял, так и стоит…

— Но ведь автор мавзолея Алексей Щусев был очень талантлив! Как вам мавзолей с точки зрения дизайна?

— С этой точки зрения эсэсовская форма тоже была композиционно выверена…

— Инженеры создают танк — пустой механизм, а дизайнеры делают его

фашистским? То есть дизайнер может сделать красивым зло?

— Форма может быть не только «пустой», «бессодержательной», «нулевой», но и отрицательной, зашкаливая в область противоположных значений. Как и экономика, эстетика может быть «теневой». Как и любовь, может сбиться с курса и потерять ориентацию. Как и религия, может возвращать спасённый мир во мрак формального обряда.

Дизайнер может так расположить вещь или знак, что вы о них будете постоянно спотыкаться. Буквально или глазами, как об эти звёзды красные, которые в нас тычутся всё время. Возможно, ещё вчера вы их не замечали, а сейчас они вас задевают за живое, потому что это — остатки запредельного зла, из которого мы как бы вышли, но не до конца. И пока они сияют, не известно чем завершится наш полёт: может — допрыгнем, а может и нет.

Эта незавершённость отпечатана в развитии российского дизайна, который эстетически обустраивает наш прыжок. Мы летим, и не ясно, что выйдет из нашей политики, из нашей жизни, из нашего дизайна.

Дизайн призван укоренять мир в культуре. Придавать вещам онтологическое качество. Без дизайна мир как будто не существует. Вы же знаете, мы можем не замечать какие-то вещи. Помните, лозунги «Слава КПСС!»? Они же были! Но мы их не читали… То есть на самом деле их не было. И так — с любыми предметами. Дизайнер укореняет их в сознании людей, в органической жизни. И в этом смысле, дизайн — это сотворчество Богу в создании мира.

— Это очень смелый тезис. Хотя он и отвечает на наш первый вопрос.

— В хорошем дизайне лозунг «Всё для блага человека, всё во имя человека!» материализуется на каждом шагу. Ты не успеваешь повернуться — а всё уже здесь, и оно к тебе дружественно, как будто специально для тебя обустроено. И ты испытываешь радость от вещей. Как от прекрасного заката, когда знаешь, что это — чудо, и ты можешь им наслаждаться. И что это и есть та радость жизни, которую даёт человеку ощущение её красоты, полноты и правильности.

Предназначение дизайна в преображении жизни, наполнении её смыслом. Это действительно служение Богу через служение человеку.

Я вспоминаю об одной встрече, которая случилась в Австралии — с эмигранткой первой волны, чудной, светлой, улыбчивой старушкой. Её звали Анастасия Гавриловна, и ей было тогда хорошо за 90. Ноги у неё не ходили, и она передвигалась с помощью алюминиевой рамы, которую выставляла перед собой, а потом ловко подтягивалась на руках. Узнав, что я дизайнер, Анастасия Гавриловна страшно обрадовалась, и с гордостью показала на свои алюминиевые ходунки. «Каждый день, — сказала она, — я молюсь и благодарю Бога за того дизайнера, который это сделал». Ни ей, ни мне его имя не было известно,

но Господь Бог, до которого её молитвы, я уверен, доходили, безусловно, ведал, о ком идёт речь…

Вот высшая награда дизайнерам — если где-то кто-то тихо поблагодарит Бога за их труд, который обретает смысл и ценность, когда помогает жить, обустраивая жизнь людей с помощью вещей — машин, посуды, плакатов, знаков, сред… Ведь всё окружающее — дизайн. А предмет дизайна — жизнь.

Беседовал Дмитрий Петров

Дата публикации: 05:50 | 12.05


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.