Главная  |  О журнале  |  Новости журнала  |  Открытая трибуна  |  Со-Общения  |  Мероприятия  |  Партнерство   Написать нам Карта сайта Поиск

О журнале
Новости журнала
Открытая трибуна
Со-Общения
Мероприятия
Литература
Партнерство


Архив номеров
Контакты









soob.ru / Архив журналов / 2006 / Дизайн - это все! / Концепт

Род, страна, история

Как пространство капитализации


Ефим Островский гуманитарный технолог
gost@ropnet.ru
Версия для печати
Послать по почте

В конце минувшего года состоялась традиционная публичная лекция Ефима Островского «Род, страна, история». Лекция прошла в отеле «Националь» при большом стечении слушателей. Мы продолжаем публикацию её журнальной версии.

Род и капитал

…Сегодня мы говорим о роде, мы говорим об истории, мы говорим о стране.

Но заключительную часть своего выступления я бы хотел посвятить именно роду.

О чём мы говорим, когда связываем капитал и род? Почему мы считаем, что сегодня — именно в эту эпоху — тему капитализации следует начинать с темы рода? Зачем это нужно? Прежде всего, затем, чтобы поменять представление о семье. Если помните, ещё год-два назад в нашем кругу было гораздо более принято разговаривать о вертикальной семье. В том смысле, что мы различали горизонтальную семью как ячейку общества, взятую в актуальном срезе, и семью вертикальную — как вертикальную во времени, где есть предки и потомки, где есть родовое дело, где есть, собственно, целостность, объединяющая семью в многочисленных поколениях.

Однако, рассуждая на эту тему, мы должны очень жёстко соотнестись с той реальностью, частью которой являемся сегодня. Чтобы не заблудиться в этом разговоре. Дело в том, что как только мы начинаем говорить о роде, то окружающая нас культура зовёт нас обратиться назад — вспомнить про наших предков, про кровных родственников. Однако в том смысле, в котором мы говорим о семьях как о владетельных, республиканских родах, в той мере, в которой мы говорим о родах как о знати (этим словом я заменю слово «элита», ибо элита сиюминутна, она актуальна, тот, кто в этом поколении принадлежит к элите, в следующем может и не принадлежать),нужно отдать себе отчет в том, что такие рода невозможны без родовых владений… Но позвольте — скажем мы, — ведь никаких предшествовавших нам родов, во всяком случае, в непрерывном статусе, ни у кого из нас нет.

Это сложный, парадоксальный тезис. Но вот уже много лет говоря о возможности возникновения новой русской аристократии, готовой сложить из себя страну, я утверждаю: если и может быть такая новая аристократия, то она начинается с нас. При этом мы — это очень обширное понятие: обратите внимание — сейчас меня слушают люди от 20-летних до 50-летних, а может, и старше…

Да, разрыв «красного проекта» раскроивший русскую социальную ткань не на одно, не два и не три десятилетия, а на 70 лет, прервал многочисленные родовые линии, лишив династии возможности крепиться на инфраструктуре собственного владения. Тем самым он оставил страну без тех двухсот ли, двух тысяч ли, двухсот ли тысяч семей, которые могли бы сказать: мы — эти рода, эти семьи — и есть Россия.

Поэтому — да: субъект сегодняшней страны неочевиден и непонятен.

Вчера я слушал выступление Владислава Суркова на клубе «4 ноября». Отвечая на один из вопросов, он сказал: государство есть продукт общества. Общество — та же страна, но кто субъект этой страны? Кто субъект этой страны в том смысле, в котором потом он может учреждать и выстраивать государство? Кто те трудящиеся князья, кто те, служащие им, а не прибыли, дружины? Пока здесь понятно одно: кто такие работные люди — крестьяне, потому что современный крестьянин — это менеджер. Крестьяне, которые работают — это современные «манагеры с пагерами» . Про это крестьянство всё более или менее понятно.

Вы спросите меня, как я различу человека, обладающего большим капиталом, и человека, который при этом обладает аристократической статью? С одной стороны, я должен отослать вас к прошлым лекциям, и в первую очередь — к лекции 2005 года, когда мы обсуждали приватизацию обременений и говорили, что аристократическое сознание — это сознание, которое приватизирует обременения, а прибыли получает в их обеспечение. Но можно вспомнить и более ранние лекции, когда мы утверждали, что аристократическое сознание — это сознание, в первую очередь озабоченное образованием не в смысле образования «как у…» — как у соседей, как у англичан, как у Петрова или как у меня… Речь шла, конечно же, о том, как образовать собственного наследника!

Ведь мы сталкиваемся с удивительной ситуацией: все капиталы, приобретаемые сегодня, приобретаются не только благодаря особым качествам своих приобретателей, но и во многом в связи с тем, что в стране внезапно образовалось огромное ничьё пространство, которое можно было тем, кто побыстрее, пошустрее, осваивать. Однако очевидно: тот факт, что нам — осваивающим это пространство — хватило качеств, заложенных в нас советским образованием, чтобы его освоить, вовсе не означает, что если мы будем просто воспроизводить эти качества в своих потомках, им их хватит, чтобы это всё удержать и развить.

И это ставит перед нами острейшую проблему. Она состоит в том, что если мы хотим построить нечто капитальное, нечто, простирающееся в пространстве в масштабы страны, а во времени — в масштабы истории, то мы не имеем права воспроизводить себя в своих потомках такими, какие мы есть. В этом — удивительный и страшноватый парадокс нашего существования.

Да, мы можем говорить о консерватизме. Но о консервировании себя не может быть и речи. Консерватизм сегодня выступает как революционная, если хотите, контрреволюционная доктрина, требующая обратиться к ценностям, которые нам незнакомы и, более того, часто отвратительны, на первый взгляд. Мы сталкиваемся с той или иной ценностью и обнаруживаем, что она совсем не наша. Нас не так воспитывали родители, в школе нас учили не этому, да и, в общем, опыт нас не очень учит этим ценностям.

Мы находимся, фактически, в пространстве огромной варварской страны, образовавшейся тысячу — две тысячи лет назад в этом же пространстве, которое затем осваивалось Россией. Мы, в некотором смысле, не язычники — мы ещё проще язычников, потому что даже языческие форматы нами не освоены. Это не призыв пройти сквозь языческие форматы, это указание на то, что наша ситуация крайне децивилизована с точки зрения стратегического планирования. Мы, как дети, одеваемся во взрослых.

Не так давно я видел, как — очень забавно, но, в общем-то, утомительно — несколько детей разыгрывали на юбилее одной из дружественных мне компаний книжку одного из её учредителей, как они играли во взрослых: в цилиндрах, в костюмах, как смешно обсуждали деньги, счета, кинул — не кинул кто-то кого-то. Но при этом они все были маленькие, и голоски у них были тоненькие, и, в общем, всё это было бы смешно, если бы не было скучно, потому что они были очень похожи на своих взрослых родителей. И человек внимательный видел, что он давно это видит уже — почти всю жизнь — ничего особенного в этих детишках нет. Разве что голоски…

Для перехода к заключению воспользуюсь известным риторическим приёмом, а именно напомню вам анекдот про голос: о том, как мышка пришла в оркестр. Она пришла — вся манерная такая мышка, в пальтишке таком, с тоненькими сигаретками — пришла она в оркестр сразу после репетиции и стала подходить к музыкантам и тоненьким-тоненьким голоском говорить: «Я хочу петь басом». А все… Кто-то смущался, кто-то смеялся, ситуация была очень неловкая… Но мышка этого не замечала, она ко всем подходила и тоненьким-тоненьким голоском говорила: «Я хочу петь ба-а-асом». В конце концов, какой-то тромбон сжалился над ней, приобнял, отвёл в курилку, закурил с ней, и говорит: «Мышка, давай я тебе попробую помочь. Давай прямо сейчас скажи что-нибудь такое грубое, по-мужски — басом». И она говорит: «Я хочу петь басом, суки». Тоненьким-тоненьким голоском…

К чему я рассказываю этот анекдот? К тому, что если бы мы остановились в своих рассуждениях в этой точке, то были бы похожи на эту мышку — мышку, которая хочет петь басом. Она знает, что аристократы — это жабо, расшитые мундиры, понимаете, жабо или цилиндры, это такие красивые шейные платки, это трости. А также это яхты, понимаете, и ещё это… разнообразные мексиканские тушканы. Они же — шанхайские барсы. В смысле манто из них. Ну, и ещё — вот так, грубо, по-мужски, басом.

Итак — к чему на самом деле этот анекдот?

Вон из красной униформы

Ещё год назад мне было бы сложно ответить на этот вопрос, в том числе обращённый к самому себе. За этот год достаточно много сделано, чтобы понять, как можно отнестись к нашей ситуации инструментально, операционно. И хотя сегодня я не дам вам инструкцию о превращении мышки в певца с густейшим басом современности, но подчеркну следующее: необходимо совершить ряд очень масштабных, массированных, мощных социоинженерных изменений, способных дать опору тому новоаристократическому поведению — подчеркиваю: новоаристократическому (чтобы не сбиваться в мышку, в жабо и в трости) — опору тем культурным изменениям, которые необходимо произвести в стране.

Первое: несомненно, что телевидение и вообще современная массовая культура: радио, книги — всё ещё транслируют ту нарушенную связность, сущностно антиконсервативную, сущностно антиаристократическую, антикапитальную (и антикапиталистическую) которая была запрограммирована «красным проектом». Мы продолжаем петь песни того времени, мы смотрим фильмы того времени, и не понимаем, что эта культура захватывает нас, связывает тысячами нитей, зомбирует в нас «совка» и тащит обратно!

Мы пробуем снимать новые фильмы или писать новые книги, но сталкиваемся с тем, что, как ни собирай, все пулемёт получается. Из того старого анекдота про то, как оборонное предприятие начало выпускать швейные машинки. И его сотрудники, естественно, начали воровать — а как же иначе? — пытаться собрать эти машинки дома, но всё равно пулемёт получался. Старый. Не нужный.

А между тем, в этом зале наверняка много людей, которые этих анекдотов уже не знают…

Но мы вновь и вновь сталкиваемся с тем, что школы боевых искусств, которые всегда порождали аристократию — воинское сословие (ибо аристократия — это прежде всего те, кто создали и удерживают свою страну, в том числе и с оружием в руках, или без такового, если владеют соответствующими техниками), так вот — в России — это абсолютно левацкие школы, рассказывающие сказки о том, что сами они якобы народные, что, дескать, крестьяне, вместо того чтобы от зари до зари заниматься крестьянской работой, оказывается, проводили многие часы в тренировках.

Более того, рассуждая об образовании своих детей, мы опять%таки разговариваем в языке леводемократической культуры. Например — говорим: «пусть сам выбирает, чем будет заниматься, не надо его отягощать наследством — это сужает его свободу, дадим ему образование, квартиру, а там как получится — пусть сам ищет свой путь». Что это как не безответственное отношение к наследникам и наследству?

Преодолевать это трудно, но я не ставлю перед собой целью морализировать или давать общие решения. Моё дело — поставить проблему. Раз в год ничего другого сделать невозможно. Год за годом с упрямством, достойным лучшего применения, я ищу ту форму, в которой эту проблему можно поставить яснее всего. Потому что когда я говорю о людях, объединённых общим духом, то говорю о тех, кто уже не ловится на приманку актуальности — а многие здесь присутствующие не могут на неё пойматься просто потому, что хорошо знают, как делается эта приманка, знают изнанку этой актуальности. Знают, что жизнь — это не фотография — это кино. И каждая отдельная актуальность — всего лишь кадр этого кино.

Но я опять и опять пытаюсь спросить, о чём это кино? Куда оно? Чем оно закончится? И какова будет следующая серия?

Весь мой стиль, вся моя техника состоит в том, чтобы производить эксперименты над собой, проверять, можно ли делать так, и затем делиться результатами. И поэтому я вряд ли положу какие%то выводы, вряд ли укажу сейчас путь. Слишком сложна та ситуация, в которой мы оказались, чтобы можно было бы указать кому%то верный путь, особенно такому большому количеству уважаемых людей.

Но в то же время, я хотел бы пометить некий следующий деятельный шаг, который я и те люди, с которыми я взаимодействую плотно в течение времени между лекциями, собираемся сделать. И возможно, мы найдём (хотя это будет, конечно же, непросто), какой%то способ взаимодействия и за счёт этого умощнения друг друга.

Совершенно очевидно, во-первых, что если мы понимаем проблему современной текстовой культуры, книг, песен, театра, кино, то мы должны институционально построить и структурно выстроить, предприятие, которое могло бы работать с этой проблемой. Будет ли это называться «продюсерский центр», или «институт брендинга и массовых коммуникаций», или, быть может, как%то ещё — сейчас обсуждаются разные версии. В любом случае, очевидно, что это должна быть структура, способная позволять продюсировать новые книги, новые песни, новые фильмы — книги, фильмы и песни нашего времени. Возможно, в перспективе, может быть, не через день, не через два, не через месяц, не через полгода, но через два или три года — возможны новые медийные носители, новые медийные каналы.

И мы должны будем в этой продюсерской деятельности достигать необычайного, очень редко встречавшегося. Мы должны будем выстроить работу так, чтобы те художники, которые будут работать с нами, те артисты, те писатели могли бы преодолевать себя, свою культуру и быть источниками другой культуры — культуры, кратной мировым форматам — тем, что нам не видны… Потому что, обратите внимание, во всём остальном мире аристократии давно состоялись — в том, что я говорю, нет никакой конспирологии — и всеми остальными они правят и вовсе не ждут, когда же к ним придут эти самые новые русские аристократы.

Продолжение в следующем Со-Общении

В первой части лекции г%н Островский рассмотрел различия между понятиями труд, служба и работа через следующую метафорическую конструкцию: «в древней Руси считалось, что князь — трудится; дружина — служит, а работают — крестьяне, простонародье». И если в рядах дружины можно выслужить себе княжение, то из числа работных людей путь к труду практически закрыт.

На всякий случай поясним: это саркастическое искажение словосочетания «менеджеры с пейджерами».


Добавить комментарий

Текст:*
Ваше имя:*
Ваш e-mail:*
Запомнить меня

Комментарии публикуются без какой-либо предварительной проверки и отражают точку зрения их авторов. Ответственность за информацию, которую публикует автор комментария, целиком лежит на нем самом.

Однако администрация Soob.ru оставляет за собой право удалять комментарии, содержащие оскорбления в адрес редакции или авторов материалов, других участников, нецензурные, заведомо ложные, призывающие к насилию, нарушающие законы или общепринятые морально-этические нормы, а также информацию рекламного характера.






Дизайн - это все!
Концепт
О дворниках, космонавтах и нанесении идей на предметы
Дмитрий Петров
Гонцы эпох
Род, страна, история
Ефим Островский гуманитарный технолог
Стратегия
Дизайн как он есть
Вячеслав Глазычев Профессор президент Национальной академии дизайна
Искусство замысла
Виктор Осипов Агентство эффективной культуры
Классно, когда клиента «вставляет»!
Пётр Банков директор компании «Дизайн Депо» главный редактор журнала [кАк)
Сотворчество в создании мира
Сергей Серов Руководитель Высшей академической школы графического дизайна
Тактика
Четыре слова газетного дизайна
Вохур Колмре
Кто виноват? Как дизайнеры погубили мир
Роман Фролов
Одна голова!.. Хорошо?
Знаки на лацканах
Маяк для инвестора
Александр Пас Дизайнер создатель pdf-журнала «5 5»
Актуальный сюжет
Парле ву франсе?
Париж весной — просто картинка!
Эдуард Михневский специально для "Со-Общения"
Обирай , кого хочешь!
Константин Голоскоков Государственный университет — Высшая школа экономики
Белорусская операция
Оперативный простор
О капитализации российского искусства
Достоинство имени и польза дела: Рябушинские
Михаил Кутузов
Ещё один новый рынок?
Слова — главное оружие пиарщика. Слова — это его ствол
Как мы делали этот номер...


e-mail: info@soob.ru
© Со-общение. 1999-2018
Запрещается перепечатка, воспроизведение, распространение, в том числе в переводе, любых статей с сайта www.soob.ru без письменного разрешения редакции журнала "Со-общение", кроме тех случаев, когда в статье прямо указано разрешение на копирование.