- Почти всегда в Ваших произведениях главный герой - это некий воин: разведчик ли независимой Сибири в оккупированной немцами Москве, Николай ли Гумилёв в мире разумных ящеров, ряд персонажей «Опоздавших к лету»... Почему - воин?

- Думаю, потому, что именно воин наиболее активно взаимодействует с миром.

- А что это такое - активное взаимодействие с миром? И почему вас как автора привлекает именно форма взаимодействия, присущая воину?

- Использование героя активного, героя противостоящего кому-то или чему-то, героя-воина - позволяет делать текст ёмким и в то же время компактным. А это очень важная задача писателя: максимальное наполнение текста смыслом при использовании минимального количества букв.

- Это - техническая, технологическая сторона дела. Но ведь логично предположить, что за нею стоит нечто большее?

- На самом деле раньше я не задумывался над этим вопросом. И в первую очередь мне пришёл на ум именно такой аспект.

Действительно, каждый человек, так или иначе, либо уже является, либо может и должен стать воином. Ведь он живёт в мире, не приспособленном для людей. И ему постоянно приходится или открыто, или незаметно для себя - но этому миру противостоять. И получается, что все или почти все вокруг нас - воины. Просто одни более заметны в этом качестве, а другие себя так не воспринимают. Но временами какие-то жесты, какие-то действия выдают в них принадлежность к этой касте.

- По-вашему выходит - мир агрессивен, а человек реагирует на агрессию? Но в ваших книгах, как мне кажется, нередко агрессивен именно человек.

- Лучшая защита - нападение. Поэтому героем становится человек активно действующий.

- Такая манера - объяснять всё как можно проще - оставляет изрядное пространство для манёвра… А почему вы считаете, что мир - жёсткий и неприспособленный для жизни?

- Человек - существо конфликтное, и реализует себя через конфликты. И, следовательно, мир, созданный людьми, порождает конфликты именно с каждым отдельно взятым человеком.

- Стало быть вы утверждаете, что мир - создан людьми… Однако разве в нём не чувствуется присутствия другой - куда более мощной руки? Другой воли?

- Я имею в виду мир как пространство для существования, а не как воздух и твердь. Мир как набор отношений, а не как набор атомов. Мир как пространство повседневности, с которым мы имеем дело, - создан людьми. Разве может быть иначе?

- Набор отношений, в которые вступает ваш герой, это, как правило, набор конфликтов. Но ваш герой оснащён вами… - Иногда очень плохо оснащён… - …Умением мыслить, готовностью действовать, набором необычных умений и не всем доступных знаний. Это просто прихоть автора, или же здесь есть какая-то дидактика? Некое назидание?

- Я просто не могу вообразить героя-дурака. К тому же все явные воины, что встречались мне в жизни - были с хорошей головой. Это и офицеры, и спецназовцы, и милиционеры, работавшие по организованной преступности… И получалось так, что я сначала представил себе вот такой образ умного и умелого человека, а жизнь его раз за разом подтверждала.

Идеальный мир. Войны

- А среди писателей вы встречали воинов?

- Почти каждый писатель - воин. Хотя в литературе война идёт не в реальном мире, а в идеальном, писателю приходится иметь дело с очень агрессивной средой - в ментальном пространстве отношения куда более напряжённые, чем в реальном мире.

- А с чем там приходится сражаться?..

- Со всем. Даже с чистым злом. Я не могу представить себе такое в реальном мире: в нём мне очень редко попадались плохие люди. А писатель, работая, должен иметь в виду, что ему может встречаться именно абсолютное зло.

- Каково же оно?

- Для каждого писателя - своё.

Впрочем, у меня здесь всё сложнее. Я не то чтобы не могу вообразить абсолютное зло - я в него не верю. Зато мне часто приходится встречаться с тупостью и неподатливостью, с невозможностью объяснить, с чуждыми устремлениями, которые мне вредят, хотя своим носителям идут на пользу.

Сдаётся мне, что зло или противник - это некая установившаяся система отношений между людьми или силами, которая, так или иначе, противостоит самому человеку. То есть человек может быть членом группы, допустим, и группа может работать против него, но сталкивается он именно с устойчивой формой отношений.

- Между читателем, писателем и издателем, например… - Между кем угодно.

Вспомним оставшееся в советском времени противопоставление коллектива и личности, когда их интересы расходились. В этом конфликте я на стороне личности, поскольку считаю, что разум коллективный всегда менее разумен, чем индивидуальный. Человек всегда умнее группы. Но группа - сильнее.

- Но при этом особую роль и в своих книгах, и в истории, и в окружающем мире, вы отводите личности. Имея в виду, что разум, владение тонкими боевыми искусствами - мощнее грубой силы… - Да, люди, безусловно, способны менять мир. Но в этом деле очень важно приложить усилие именно тогда и именно там, где оно будет эффективно. Нанести удар там, где он пройдёт, а не угодит в непробиваемую защиту - не пропадёт даром.

Позиция воина – воин

- Многие западные и советские писатели и литературоведы считают русского писателя XIX-XX века - инженером душ, человеком, менявшим людей и мир… А литературу - инструментом этих изменений. Верно ли, на ваш взгляд, такое отношение?

- С 50-х, а может, с 30-х годов XX века, литература, в целом, стремилась отражать существующее, не вмешиваясь в течение событий. На чём великая литература и закончилась. Потому что она должна воздействовать на реальность, а не просто её копировать. Я очень долго был убеждён, что великая литература ушла навсегда. Но теперь, как мне иногда кажется, мы возвращаемся к той самой великой литературе, которую вроде бы навсегда оставили в XIX веке. Но мы только в начале этого возвращения. И вряд ли возрождение великой литературы, преображающей реальность, произойдёт при жизни нашего поколения.

- Каждый писатель делает что-то со своим читателем. Отличаются друг от друга и средства, которыми они воздействуют на читателя, да и задачи перед собой ставят не схожие… Впрочем, как мне представляется, порой они даже и думать не думают ни о каких задачах. Что делаете с читателем вы?

- Сейчас я стремлюсь его заинтересовать. То есть - завлекаю, побуждаю думать, читать, искать. И поэтому сознательно не говорю каких-то очень важных вещей. Пробуждаю «свербение» - желание заполнить возникающий вакуум. Иногда это получается, иногда - нет. А вот что происходит потом - мне трудно сказать. Но повторяю: думаю, мне удаётся спровоцировать, заставить думать, возражать, и, может быть, даже драться.

- Вы представляете себе современного писателя, лишенного мировоззрения?

- Нет. У всех есть какое-то мировоззрение. Человек может этого не осознавать. Но неосознание мировоззрения не означает его отсутствия.

- Следует ли понимать вас так, что у каждого писателя есть - пусть неявное - но мировоззрение, и он стремится присоединить к нему читателя?

- Совершенно верно.

- К чему же присоединяете читателя вы?

- К думанию. Чем занимается массовая литература? Заставляет потреблять, не прилагая к этому усилий. Мировоззрение, к которому я стремлюсь приобщить читателя, можно назвать воинствующим интеллектуализмом - позицией, с которой самое главное в жизни - живая мысль.

- И с чем же приходится воевать воинствующему интеллектуалу?

- С невежеством. С нежеланием принимать новое. А порой - и просто принимать необходимость думать.

Тот на кого ты можешь рассчитывать

К нам присоединяется жена Андрея - писатель Ирина Андронати.

- Что делает сегодня женщина в литературе? Она делает что-то особенное?

Ирина: Все писатели друг от друга чем-то отличаются. Когда они одинаковые, мы их не читаем. Видимо, женщины-писатели отличаются от писателей-мужчин вниманием к микро-отношениям и микро-эмоциям. А мужчины часто выносят за скобки то, на что читатель как раз и ловится.

- Что именно имеется в виду?

Ирина: Без примеров ответить сложно.

Вот едем мы в метро. Напротив сидит человек. Минут пять я на него смотрю, а потом спрашиваю: «А как ты думаешь, у него два сына или три, женаты или нет?» Андрей сначала, конечно, отвечает, что не имеет понятия. Но, если зафиксировать его внимание на этом вопросе, он ещё некоторое время подумает и что-то скажет. И, возможно, мы придумаем этому человеку совершенно другую, куда более неожиданную для него жизнь.

- То есть вы улавливаете принципиально разные вещи?

Ирина: Нет, мы ловим одно и то же, но для этого нам надо одновременно посмотреть в нужную сторону.

– А при чём здесь ваш читатель?

Ирина: Так ведь всё, что читатель от нас может получить, – это то, на чём мы сфокусировали свой взгляд и, соответственно – рассказали. Мы не можем заинтересовать читателя тем, чего сами не видим.

– О, теперь я знаю, про что вы пишете, когда пишете фантастику...

Андрей: Про дядечку, который едет в метро и у которого неизвестно сколько детей.

Но мы не на каждого дядечку смотрим. Вот мы заходим в вагон. Ирку перед этим на перроне кто-то толкает. Потом подходит, извиняется. И ещё через две минуты выясняется, что он из Одессы. И Ирина – из Одессы. И дальше мы несколько остановок едем, разговариваем, а потом выпиваем за это совпадение. Очень интересный мужик, отслужил на подводной лодке – наш человек…

Это невозможно определить никак, потому что в тот момент, когда он нас толкал, мы его не воспринимали ещё. Но втягивается вот. Наши люди втягиваются. Поэтому, если что, я думаю, они встанут рядом…

- И?..

Ирина: И можно будет не заботиться о том, кто у тебя за спиной, справа, слева. Ты можешь быть в них уверен. И это очень важное качество воина: он – тот, на кого ты можешь рассчитывать.

Беседовал Виктор Родионов