Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2006/12/concept/2


Гонцы эпох

С каждым месяцем число пришедших писем из прошлых столетий и далёких стран в нашу редакционную почту увеличивается. А мы продолжаем сообщать время и прост' ранство, авторов и адресатов. Вам интересно - значит не зря.

Легенда - это признание славы

…и то, что принадлежит векам…

Она полагала, что «люди, имеющие легенду, сами по себе - эта легенда». Вот почему Коко, создавая свой бренд, так упорно и последовательно строила миф Шанель, постоянно утверждая: сегодня я уже не та, какой была вчера. И, возможно, останусь той, какой стала. Шанель - творение Шанель, рождённая ею, вылепленная своими руками из собственной глины и никакой другой. Кто ещё дал своё имя костюму? Она стала символом скромности, вкуса и чувства меры. Философия моды? Не понимаю, это пустые слова. Мода для молодых? Это бессмыслица: не существует моды для старых. Что значит - молодёжная мода? Одеваться, как маленькая девочка? Нет ничего глупее, потому что ничто так не старит. Они всё путают, всё смешивают. Мода иногда бывает глупой. Тогда ею пренебрегают. Ею пренебрегают и когда она некрасива. Мне хотелось бы спросить модельеров, что такое мода. Ни один из них не ответил бы вразумительно. Мода той или иной страны - это образ жизни е обитателей, их манера одеваться. Делают всё возможное, чтобы помешать француженкам одеваться так, как одеваются во Франции…

Надо оставаться собой. Надо сделать что-то очень хорошее. А они - они хотят всё перевернуть вверх дном, но они не знают, что делать. Чтобы изменить моду, недостаточно укоротить юбку.

Надо изменить силуэт. Не хочу больше, чтобы он был прямой и плоский. Мода - это иллюзия, что родилась новая женщина, соответствующая своей эпохе. Но не это ли настоящий люкс? - Носить одежду, не выходящую из моды? Я против моды, которая быстро проходит. Не могу видеть, как выбрасывают одежду, потому что пришла весна.

Одна клиентка - северянка принесла мне костюм, полученный в наследство от тётки. Он сшит до войны. Его можно носить и сейчас.

Сегодня надо потрясти! Вот и показывают пупок. Профессия - ремесло погибли. Мода не искусство, а коммерция, которую готовятся убить. Какая потеря престижа для Франции! Забывают, что сорок пять тысяч портных живут ею.

Сегодня мода больше не существует. Её создают для нескольких сотен людей. А я создала стиль для целого мира. Шанель не выходит из моды. Стиль продолжает существовать, пока он соответствует своей эпохе. Когда возникает несоответствие между модой и духом времени, всегда проигрывает мода.

Я им говорю: надо добиться совершенства. Что другое вы можете предложить? Ничего. Вы ведь ничего никогда не изобрели, даже подушки. А у меня два костюма, и при этом я всегда хорошо одета. Это и есть Шанель.

…У нас есть руки. Надо дать возможность ими двигать. Модельеры делают платья, в которых нельзя двигаться. И спокойно объясняют, что платья и не предназначены для этого. Мне становится страшно, когда я слышу такие вещи.

Элегантность не в том, чтобы надеть новое платье. Элегантна, потому что элегантна, новое платье тут ни при чём. Можно быть элегантной в юбке и хорошо прибранной фуфайке. Было бы несчастьем, если бы надо было одеваться у Шанель, чтобы быть элегантной. Это так ограничивает!

Мода, которую никогда нельзя скопировать, - это «мода салонов».

Загадочная Коко Шанель,
Отправлено в середине XX века.

Порой успех - плод авантюры

А риск - источник всемирной славы

Ему было двадцать семь лет. Плохой ученик, процветающий продавец мебели, никудышный солдат, неудачливый актёр и блестящий торговец грампластинками. И вот - пришёл в магазин человек, желавший купить пластинку «Битлз»…

Он, став менеджером «Битлз», в короткие сроки организовал ряд национальных туров, заключил контракт с лондонской фирмой Parlophone, и к октябрю 19-3 года превратили растущую популярность группы в общенациональный восторг. В 19-4 году битломания охватила мир. И создал её именно он. Эта мода принесла владельцам «акций Биттлз» доходы, до сих пор считающиеся эталонными показателями успешной деятельности в сфере шоу-бизнеса.

«Битлз» просто околдовали меня, и я был уверен, что эти пластинки продадутся. Думаю, дело отчасти и в том, что мне стало скучно просто продавать пластинки. Я искал для себя новое занятие. В то же время «Битлз» - тогда я, как и они сами, этого не знал - тоже наскучил Ливерпуль. Им хотелось чего-нибудь нового.

Я начал разговаривать с ними на дневных концертах.

Спустя некоторое время объявил, что хочу стать их менеджером. Но контракт так и не подписал. Я дал слово, и этого было достаточно. Я всегда выполнял свои обещания, и никого никогда не беспокоило то, что я не подписал контракт.

У меня были деньги, автомобиль и магазин пластинок. Думаю, это помогло. Но, кроме того, я им понравился. На меня они тоже произвели впечатление, в них чувствовалась индивидуальность. Они были невероятно обаятельны.

И уже тогда я с уверенностью мог сказать, что этих ребят ждёт невероятная популярность.

Я поставил их на чёткую организационную основу. Добился того, чтобы каждый из «Биттлз» знал, где и когда они будут играть. Для этого оставлял чёткие инструкции, которые печатал на машинке. От этого всё сразу стало более реальным. Как говорил Джон, без этого они жили как во сне.

Я давал «Битлз» наставления, касавшиеся облика музыкантов, - модно одеваться, не курить и не жевать резинку во время выступления. Я постарался подчистить их имидж, заявляя им, что они плохо смотрятся, поэтому их никто не пустит на порог ни одного приличного дома. До этого они одевались одинаково - и на сцене, и в жизни. Я одел «Битлз» в концертные костюмы. Кроме того, взялся за постановку самого шоу - до этого была чистая импровизация. Я им сказал, что нужно проработать программу выступления и исполнять наши лучшие вещи каждый раз, а не тогда, когда это взбредёт в голову участникам. И они стали работать по строгому плану, не валяя дурака.

Я навёл на «Биттлз» некоторый глянец, приблизив группу к требованиям шоубизнеса. Но ребята всё ещё позволяли себе подурачится на сцене, распевая дурацкие песенки, когда барахлила аппаратура, и выкрикивая забавные объявления.

Я всегда был против всяких дешёвых рекламных трюков, и мы никогда не прибегали к ним. Но известность «Битлз» росла. И меня беспокоило то, что нас выставляют на всеобщее обозрение.

Сначала дискуссии в газетах по поводу привычек «Битлз», их одежды и взглядов нас даже радовали. И им, и мне нравилось такое внимание - это было выгодно для нашего дела. Но потом я забеспокоился. Как долго нам удастся сохранять интерес публики, не ограничивая газетные публикации? Перебор с рекламой загубил карьеру множества артистов.

Тщательно продумав концертную политику и контракты с прессой, мы смогли избежать пресыщения зрителей.

Брайен Эпстейн, друг «Битлз»
и крестный отец Битломании.
Ливерпуль. Середина XX века.

Перейти границу по-Дягилевски

И завоевать мир

Уж таков этот человек - один его облик сам собой предполагал наличие чего-то совсем необычного. Кажется, Дягилевых было, по меньшей мере, несколько. Если первый в отличном фраке встречал гостей на открытии выставок и премьерах спектаклей, то другой - месил «жгучую известку». Как бы то ни было - это он создал в Европе моду на русское…

Разгадка этой судьбы - в детских воспоминаниях. Тот, кто в извилистом маршруте «Русских сезонов» узнает рисунок пути его родителей, будет, безусловно, прав. Это и есть, как говорил Набоков, «развитие и повторение тайных тем в явной судьбе». Тех самых «тайных тем», которые давали право рядом с названием ставить фамилию автора и писать на афише: «Русские сезоны Сергея Дягилева».

Вам нужны доказательства? Вот хотя бы происшествие во время домашнего спектакля, когда четырехлетний мальчик спасался бегством с эстрады. Прошло несколько десятилетий, а он остался верен тому потрясению, той дрожи, тем слезам. Став антрепренёром, он теперь вспоминал публично, вспоминал через действие, обязательное для всей труппы. С непонятной для многих строгостью он следил за своими артистами: не нарушил ли кто незримой границы между сценой и публикой?

«Я Вам раз и навсегда запрещаю показываться в зрительном зале, - отчитывал он своего любимца Лифаря. - Если Вы не желаете слушать меня, то можете уходить из труппы, и хоть каждый вечер сидеть в первом ряду кресел с Вашим Жаном Кокто».

Такое поведение представляется тем более удивительным, что во всём мире рампа была отменена, а, следовательно, была отменена и тайна, разделяющая сцену и зал. Исполнители уже давно не скрывали того, что они исполнители, а зрители того, что они зрители. И только дягилевская труппа оставалась верна детскому воспоминанию своего руководителя.

Единственным человеком, обладавшим правом, если не перейти границу, то хотя бы посидеть невдалеке от неё, был сам импресарио. Перед началом спектакля он занимал место в кресле, установленном между кулис. Вид отсюда и впрямь исключительный: в то время как правый глаз отмечал привычные хлопоты перед выходом на сцену, левый - блаженствовал и наслаждался.

Ситуацию Дягилева можно считать пограничной, напоминающей те, о которых любят поговорить французские философы. Если бы не пыль, не захламлённость тёмного пространства, стоило бы описать её подробнее. А также рассказать о проходящих мимо танцовщиках, которых мучит страх иного свойства. Едва Сергей Павлович садится, закидывает ногу на ногу, сразу начинается волнение.«Директор ... директор...» - кружится короткое словечко, перелетает из конца в конец небольшой сцены.

Но усталого немолодого человека на сей раз занимает не столько искусство, - об искусстве он и без того всё знает, - а удивительный миг преображения. Из всех прыжков и полётов его интересует первый шаг. Тот самый шаг, что отделяет артиста от персонажа, Никитину от Джульетты, Лифаря от Ромео. Он ждёт минуты, превращающей хорошо знакомых людей в таинственные и сказочные фигуры.

То, о чём вспоминает Дягилев, уже никто не может помнить: где мама с её смущённой улыбкой? Где дед, грозно поднявший нож? Где прошлогодний снег? Если что и сохранилось, так это ощущение, которое импресарио переживает вновь. С каким-то детским удивлением он понимает: это - жизнь, а это, в каком-то одном метре от жизни, - искусство.

На своём кресле, установленном в точке преображения, между двух миров, Сергей Павлович переносился туда, где он уже никогда не сможет оказаться. Вот дом, похожий на бикбардинский, вот поляна перед домом, похожая на ту поляну... А вот тёплые папины руки, которые объясняют ему всё лучше любых слов.

Можно ли укорять импресарио за то, что он страстно мечтал увидеть Толстого, а затем жил дивидендами с этой встречи? Или за то, что во время похорон Чайковского вёл себя как плохой статист, мнящий себя основным исполнителем?

Зрелище Сергея Дягилева есть зрелище оптимистическое. Оно свидетельствует, что никто не безнадёжен ни в один конкретный момент своей жизни. Ведь помимо настоящего, у любого человека есть будущее, куда данная минута войдёт составной частью.

Конечно, помимо связи, есть и отличие. С юности он тяготился статусом частного человека и предпринимал различные действия, чтобы это положение преодолеть. Долгое время ничего не выходило: не так просто гимназисту или студенту стать исторической фигурой.

А потом. Сколько раз на дню Сергей Павлович чувствовал досаду на то, что всё, им сказанное, становится сразу известным? Как часто он завидовал людям, не знающим ни славы, ни аплодисментов? Нет сомнения, что тяготился, тосковал, хотел оказаться в тени.

Елена Дягилева-Панаева
 вторая жена отца человека на портрете…
отправлено в 1919 г.

Дата публикации: 09:35 | 19.01


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.