Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2006/10/concept/3


Слободизация страны Гордарики*

Когда во времена застоя В.Л. Глазычев утверждал, что города в России не было и нет, обиженный ответ был, как у ксендзов из «Золотого телёнка": как это нет, когда вот он, есть! На эту же очевидность наталкиваются иноземные специалисты, которым мнится, что в России они оказываются хотя в несколько странном, но всё же именно в городе, и тогда они начинают давать рекомендации, не понимая природы подхихикивания со стороны туземцев. В самом деле, некоторым образом застроенная территория, административно отграниченная от негорода, есть. Дорожные знаки, фиксирующие въезд в город, тоже есть. Городские власти обозначают своё наличие соответствующими вывесками. Есть жилые и прочие здания, так или иначе замощённые улицы... При успешной имитации формы города городское начало в России отсутствует и теперь. В России обычна убежденность в её принадлежности к кругу западной цивилизованности. При такой точке зрения невозможность распознать «нормальный город вызывает чувство раздражённости. Мы словно сердимся на действительность за её «неправильность» и ищем способы её устранения, чтобы законным образом числиться в европейском клубе. Сложнее принять другую установку: мы имеем дело с особой действительностью, в которой все международные понятия вроде урбанизации обманчивы, подменяют и маскируют реальность.

Монада российского урбанизма

Летом 1993 г. мне довелось добраться до «монады» российского «как бы урбанистического» бытия, каковой монадой мог быть только наименьший город России. До большевистских перекомпоновок Лихвин входил с уездом в состав Калужской губернии, после был переведён в состав Тульской области, а затем лишён уездного статуса, но по причине гибели здесь бедного подростка от руки супостата в 1941 г. был переименован в Чекалин, затем и сохранил градский статус.

В Лихвине 1240 человек - в 1900 г. было несколько больше: 1700 душ. Как и во всей России, умирает здесь существенно больше народа, чем рождается, выезжает в поисках лучшей доли больше, чем приезжает. Особость места в том, что большинство жителей суть советские рантье-пенсионеры, упрямые, подозрительные и самодостаточные. Живут они пенсией, но также и продажей молочных продуктов, овощей и фруктов обитателям близкого «города» Суворова (т.е. квазипромышленной слободы), пытающимся трудиться на заводах, получающим за попытки относительно высокое жалованье и не выращивающим ничего.

Ещё один значимый источник пристойного существования лихвинцев - переход немалой части домов в режим летне-дачного использования наследниками и родичами.

Из так называемого общественного производства в Лихвине имели место два очага индустриализации: молокозавод, на который всё ещё приходят машины, и нечто под названием «комбинат», где строчили простыни, пододеяльники и наволочки, пока доставка сырья была плановой.

Вопреки традициям советской урбан-географии доказуемо, что поселение может существовать и без т.н. градоформирующего фактора, под которым полагалось понимать индустрию. Есть средняя школа, а в ней - компьютерный класс иждивением какого-то спонсора: это уже сорок с лишком рабочих мест. Есть поликлиника. Работают библиотека и отделение Сбербанка. Есть хлебозавод постройки 1907 г. Есть три продовольственных магазина, один - канцтоваров, один - «Одежда» (всегда на замке). К тому же и частный магазинчик приютился в щели, обнаружив солидный спрос на заморские сладости, баночное пиво и прочие радости жизни. Что-то перевозится грузовиками, а те надо где-то чинить и заправлять. Есть почта. Есть осколочные элементы районной администрации в виде разных инспекций. Есть водопроводная станция. Есть энергетическое хозяйство. Есть десяток мест в городской администрации.

Поблизости функционирует леспромхоз. Автобус до Суворова минует по дороге огромное санаторное хозяйство профсоюзов, всё ещё заполняемое на сто процентов.

В целом набирается около 300 рабочих мест, так что при населении в 1240 душ, из которых 750 - пенсионеры и около 250 - дети, Лихвин нуждается в импорте рабочей силы.

Частично обеспечивая себя сам, Лихвин паразитирует на остаточной советской экономике по отечественной мерке весьма приличным образом - во всяком случае, в городке всё ещё на ходу около 300 частных легковых экипажей.

Сегодняшний Лихвин в значительно большей степени похож на европейский город, чем иные крупные поселения. Похож тем, что существует для себя и по своим правилам. Не похож же тем, что он, с одной стороны, бытует явно успешнее, чем городки в зонах острой экономической депрессии, если иметь в виду психологию душевного равновесия, а с другой - как-то пронзительно лишён признаков повседневной социальной жизни.

Страна городов?

В варяжских странах Русь во время оно именовалась Гардарикой. По причине застарелой нелюбви к иноземным наречиям отечественные историки без затей переводили это звучное слово как «страна городов». Гард, или, если уж быть точным, гърд (g'rd), был и есть прямой и очевидный эквивалент города-ограды, огороженного двора свободного крестьянского рода - не более того, но и не менее того. Однако же привязанность к отчаянной модернизации, в силу которой слово «город» в переводном с европейского смысле urbs, или town, или stadt оказалось заброшено в глубь полулегендарной начальной истории России, не может ничего потерять в случае столкновения с историко-филологическим розыском: очень хочется, чтобы города были, чтобы их было много - значит, они были. В связи с этим обычнейшим приемом археологов было и остаётся манипулирование попеременно двумя словами: город и городище.

Города в европейском смысле худо укоренялись на российской территории в любой период её никогда не завершаемого освоения, потому и с городской формой культуры у нас постоянные трудности, и само её наличие было и остается под вопросом. Под городской культурой Европой уже лет пятьсот понимается культура вообще - особая среда порождения, распространения и обмена ценностей между относительно свободными гражданами, каковых греки именовали «политеи», или причастные к политике.

Городской формализм

Слобода, успешно имитирующая форму города, - основа иллюзорной вещественности российского нонурбанизма. Несколько сложнее обстоит дело с древними и при этом разраставшимися поселениями, форма которых отразила в себе наслоения многих времен, что и создаёт немало иллюзий.

Конечно же, первенство здесь бесспорно принадлежит Москве, которую уже в конце XV в. заезжий итальянец Амброджо Контарини определил как terra di Moscovia или даже il resto di terra, чётко отличая от неё il Сastello, т.е. Кремль. Заметим, что лишь в завещании Ивана III Москва была определена как вотчина наследника, хотя в действительности отношения собственности сохранялись ещё в запутанности. При самом же строителе Успенского собора стольный град всё ещё был рыхлой агломерацией вотчинных владений не только членов обширного великокняжеского дома, но и служилых князей, и старомосковского боярства, и нового боярства, прибывшего в Москву вместе с бывшими удельными князьями. При каждом из этих дворов возникали ремесленные слободы, не говоря уже о полях, лугах и огородах. Если за несколько столетий Китай-город стал своего рода даун-тауном, частично воспроизводя не только форму, но и структуру бытия европейских аналогов, то уже на Белый Город европеизация смогла посягнуть только после наполеоновского пожара.

Москвичи были горожанами в такой же, если не в ещё меньшей степени, чем обитатели других поселений России. С одной стороны, москвичам приходилось сложнее других, так как над каждым вздохом обывателя надзирало великое множество всевозможных начальников. С другой - легче других, потому что из близкого соседства множества начальств и постоянной путаницы в разграничении полномочий между имперскими и городскими властями следовало великое множество неувязок и проволочек, так что для тихого своеволия обывателей всегда доставало места.

Только в большевистское время своеволие было твёрдо согласовано с позицией всякого «нуля» на иерархической лестнице, тогда как множество таких лестниц одновременно придавало и своеволию привкус вечного риска. Именно в это время традиция подмены города одной «формой города», блистательно предъявленная Петербургом, приобрела настоящее стремление к абсолюту. Всё пространство СССР выстроилось в системе концентрических кругов, уже тем обозначив победу «формы страны» над страной.

Дачная культура

Самое интересное заключается в осмыслении того, каким образом в стране Гардарики соотносились и соотносятся между собой город или, скорее, пространство интенсификации общежития и то, что следует признать либо по меньшей мере именовать культурой.

Если в домонгольские времена можно всё же говорить о некоторой культуре княжеского двора, заимствованной в формах и литературных сюжетах у северо-западных и западных соседей, то в Московские времена и особенно после триумфа иосифлян над нестяжателями мы имеем дело исключительно с государственной формой культурных институтов. При этом нет даже оснований говорить о каком-то противостоянии между этой «верхней» культурой и обыденно-бытовой, ибо вторая была почти без остатка поглощена первой. Двор поглотил собой поселение.

Героические усилия Петра привить западные инженерно-инструментальные навыки мощному стволу местного dolce far niente породили-таки первые, пусть хотя бы внешние признаки собственно городского поведения - «форму городского общежития": ассамблеи, театральные храмины, регулярство застройки, невиданность дерзкого шпиля над военной, но уж по крайней мере нецерковной постройкой, триумфальные арки и фейерверки, регулярные сады, где приказано было веселиться с усердием.

После Великой реформы наблюдается некоторое шевеление гражданских чувств, проявляющееся не только в новомодном судопроизводстве, но и в тяготении складывающихся местных сообществ к тому, чтобы дополнить обычные балы театром. Возникают или жертвуются публичные библиотеки и - при отчаянном сопротивлении власти - школы и училища. В силу нерегулярности и эфемерности существования это, как правило, скорее, всё же клуб, растянутый на увядающие усадьбы по соседству и без них немыслимый и в огромной, совершенно недооценённой степени - на младшее офицерство полков, непременно расквартированных по городам. Зарождающееся культурное движение имеет запоздало-дворянский характер, тогда как наследники разночинцев начинают рядиться в народное платье и устремляться в деревни.

И вновь мы сталкиваемся с оригинальностью российского пространства культуры. Как бы собственно городская, т.е. в достаточной степени интернациональная культура в своих основных компонентах формируется и развивается отнюдь не в городе, а в дачных зонах обеих столиц. Культура обнаружила способность существовать и воспроизводиться в панслободском пространстве, что само по себе не вписывается в классическую дихотомическую схему всемирной истории цивилизации. Панслободской мир являет собой отрицание цивилизации, но не стал смертью культуры городской ориентации ни в коей мере.

Торжество слободы

В силу всеобщей специфики ранней индустриализации, которая развёртывалась преимущественно вне городов, наблюдалась вполне последовательная «слободизация» промышленных сёл, а затем и формирование фабричных окраинных слобод больших городов. Тотальная слободизация развёртывалась в России, вовлекая в себя села, регулярно поставлявшие в Петербург и Москву сезонных отходников или крестьян-резидентов.

Великая реформа создала, казалось, перспективы для становления автономного городского управления. К началу Первой мировой войны усилия экспертов начали аккумулироваться в некий социальный эффект, так что Временное правительство имело все материалы, чтобы приступить к делу радикальной градской реформы, проект которой был готов к октябрю 1917 г. В силу некоторой инерции, работы над уставами, основой информационной базы и учебными курсами для подготовки городских менеджеров продолжались ещё в годы НЭПа, пока им не был положен предел вместе с расстрельным финалом краеведческого земского движения. Ничто уже не могло препятствовать торжеству слободизации страны. Таковая и свершилась в полноте.

Большевикам удалось достичь той меры распада, атомизации общества, когда какое бы то ни было ассоциирование или объединение интересов автономных личностей в городские структуры оказалось заблокировано… отсутствием того корпоративного начала, без которого городская форма цивилизации невозможна.

В этих условиях нет преград ни сочинению наново «градостроительного законодательства», ни продолжению в прежних формах «градостроительного проектирования», ни принятию городского устава, не являющегося городским.

Нельзя, впрочем, позволить себе усомниться в том, что новые экономические отношения всё же прорвутся сквозь бюрократическую фантазию (пусть вначале и в самых уродливых формах), что это поведёт к становлению хотя бы мафийно-корпоративных отношений, что этот процесс начнётся, если уже не начался, не в Москве и не в Санкт-Петербурге, а в средних провинциальных городах, которым суждено, как и в прошлом, возглавить земское движение. Никоим, однако, образом не предрешено, что такой земский процесс примет форму вторичной или подлинной, т.е. западной, урбанизации.

То, что городское начало, а вместе с ним западный цивилизационный стандарт не могут самопроизвольно прорасти из самодвижения слободского континуума отечественной культуры, для меня очевидно. То, что способность культуры прорастать на субстрате слободы, в лучшем случае к ней безразличном или, скорее, враждебном, полностью зависит от подключённости механизмов отечественной культуры к её (культуры) мировому механизму, доказуемо хотя бы «от противного». Вопрос в том, вечна ли схема слободской организации субстрата культуры в пространстве России, могут ли относительно устойчиво существовать «острова» городского начала, узлы чужеродной цивилизованности внутри панслободы, или их рассасывание и втягивание вовнутрь неотвратимы никакими ухищрениями?

Логических оснований для ответа обнаружить не удаётся.

* Фрагмент статьи, опубликованной в сборнике «Иное. Хрестоматия нового российского самосознания».

Дата публикации: 07:54 | 24.11


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.