Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2005/8-9/m/7


Моя песня

Путевые заметки

«Спасите наши души!..»
В.Высоцкий

Когда я решил начать строить свой Проект — мне было 23 года.

Шёл 1991 год. Я только что перелистнул очередную страницу своей биографии: социалистическая партия СССР — партия, которую мы создавали в надежде на то, что сможем, опираясь на «трудящиеся массы» страны, установить в ней демократию, при этом не порывая с социальными завоеваниями наших отцов и сохранив Союз — показала свою полную нежизнеспособность.

Я очень хорошо помню ощущение при каждом новом полёте в забасткомовский Кузбасс, когда, садясь в самолет с lap-top'ом в сумке на одном плече, сумкой с листовками и брошюрами на другом, тяжёлым матричным принтером в рюкзаке за плечами и с цоевской «Группой крови» в наушниках портативного магнитофона — я чувствовал себя этаким «тигром пере_ стройки»: герильеро, ведущий войну одновременно против двух миров, двух ре_ жимов — советского и западного, «коммунизма» и «капитализма».

Мой близкий друг, Станислав, как-то раз сравнил нас со спецназом: «Видишь, — говорил он мне, — мы как спецназ, можем захватить любую стратегическую высоту: но ведь спецназ захватывает её до тех пор, пока не подойдут свои — а ведь свои-то не подойдут...» Кого мы тогда называли своими? Трудящихся, к которым относили и себя, понимая, что кроме нашей способности много работать, ничего у нас нет — а воровать для себя считали невозможным.

Но наши не подходили.[1]

Трудящихся как «класса для себя» в стране не оказалось: вся страна рвалась в тот кажущийся ей возможным новый мир, где трудиться будет не нужно — а нужно будет лишь получать всё новые вожделенные западные товары. Стране казалось, что она наконец-то подошла вплотную к тому самому коммунизму, который ей обещал Хрущев: вот он, коммунизм, на прилавках западных супермаркетов.

Все те, кто был способен на подвиги, стремились занять старые места высоких начальников; даже лидеры стачкомов, с которыми мы были хорошо знакомы и пытались взаимодействовать, видели для себя единственно возможным прорыв в круг «начальства» — это было работящее время, но принадлежало оно ленивым людям. Они получили новые возможности — но действовали по старым привычкам.

«Мы как спецназ, можем захватить любую стратегическую высоту: но ведь спецназ захватывает её до тех пор, пока не подойдут свои — а ведь свои-то...»

Тогда мы спрашивали себя: почему всё это происходит?

И в какой-то моментпришло ясное понимание: все нынешние просто никогда не жили в новых условиях, они просто не способны понять, что такое — действовать самостоятельно, когда никого нет рядом, когда фронт рассыпался, тылов нет, и большой земли не существует. Единственные, кто готовы строить новую жизнь — это то новое поколение, к которому принадлежит подавляющее большинство моих сверстников: мы, с одной стороны, ещё помним Союз — а с другой стороны, нам хорошо известно, что отныне «никто ничего не сделает вместо нас».

Я хорошо помню, как моя мама говорила мне: сегодня — не время политики, сегодня нужно зарабатывать деньги; скоро придёт другое время, время национально-освободительной борьбы, и тогда тебе нужно будет иметь ресурс для этой борьбы, ресурс для себя и твоих друзей.

Наверное, это — моя вина: я не мог позволить себе зарабатывать деньги тем способом, которым их «делали» подавляющее большинство нуворишей. Для меня казалось невозможно аморальным вписываться в позорную систему, составленную из бандитов и продажных чиновников и нацеленную на вывоз из страны стратегического сырья — и ввоз западного ширпотреба. Нет, дело не в том, что я не мог этого делать — просто я не хотел терять себя. Я просто не мог себе этого позволить. Или просто — не умел.

Тогда я решил для себя: нужно уходить — на время. Нужно занимать позиции для новых боёв.

Уходим под воду
- в нейтральной воде...
Мы можем по году
плевать на погоду:
А если накроют,
- локаторы взвоют
О нашей беде...

Я решил скрыться от правил этого безумного мира, где политикой считают хоровое выкрикивание «долой!», где для одних красный пиджак и «мерседес» стали знаками успеха, а другие могут противопоставить ему лишь живописное рубище.

Необходимо было уйти, уклониться от отвратительного красно-триколорного конфликта, чтобы не давать волю страстям и не впадать в искушение вступить в чужую войну.

Единственным путем профессионального самосохранения был переход в позицию политического консультанта, работающего на любого, кто готов заплатить за технологическое обеспечение его политической карьеры на кризисном её этапе: если сегодня «свои» не только не могут меня нанять, но и вообще непонятно, существуют ли свои — остаётся стать «своим среди чужих».

Спасите наши души!
Мы бредим от удушья.
Спасите наши души,
Спешите к нам!
Услышьте нас на суше,
- Наш СОС все глуше, глуше,
И ужас режет души
Напополам...
И рвутся аорты — но наверх не сметь!
Там слева по борту, там справа по борту,
Там прямо по ходу мешает проходу
Рогатая смерть.

Нелегальный статус — пожалуй, самая большая тяжесть этого периода.

Невозможность действовать открыто порождает невозможность открыто высказываться. Невозможность открыто высказываться порождает коррективы образа, настолько мощные, что любое моё действие выглядит гигантским злодейством, причём выглядит так перед теми, ради кого совершается. А это, в свою очередь, порождает отсутствие помощи от тех, от кого её более всего можно было бы рассчитывать получить.

Аорты рвутся просто от недостатка чистого воздуха.

Хочется — наверх! Но там — чертовски рогатые мины: все либо норовят взять под крышу, либо уничтожить. Что, впрочем, одно и то же...

Спасите наши души!
Мы бредим от удушья.
Спасите наши души,
Спешите к нам!
Услыште нас на суше, -
Наш СОС все глуше, глуше,
И ужас режет души
Напополам...
Но здесь мы на воле — ведь это наш мир. 
 «Свихнулись мы, что ли,
- всплывать в минном поле?» 
«А ну без истерик: мы врежемся в берег!»
Сказал командир...

В невидимом мире управления подводными течениями советской политики я действительно чувствовал себя вольным человеком — только здесь можно было сохранить «длинную волю» и обеспечить себе возможность действовать, повинуясь не сиюминутным «кнутам» и «пряникам», а размытой, но хорошо ощущаемой Цели. Я набирал с собой в свой «экипаж» таких же людей: вначале одного-двух попутчиков, затем — целые команды. Одни оставались со мной на_ долго, другие бежали от невыносимости походного режима или за капитанскими должностями на больших белых пароходах, третьи не могли понять фразу о том, что «по данным разведки мы воевали сами с собой»...

А это действительно была борьба с самим собой. Борьба за себя.

Иногда я всплывал на поверхность — и каждый раз внутри складывающейся команды звучал диалог Истерика и Командира. И тот, и другой были правы: и приходилось маскировать места и цели всплытия. «Жизнь наша — поле ряженых мин.

Я брёл по нему, я скитался на нём». И маскироваться вольному каперу будущей державы легче всего было под пирата-грабителя: мины тогда принимали за своего. Однако маскироваться было непросто: потому что если ещё и остались свои — то горше всего будет погибнуть под их удара_ ми. «Свой среди чужих, чужой среди своих»: это не вопрос крови, это вопрос воли и судьбы. Всплывать или не всплывать? Не всплывать — значит оставаться в своём вольном мире подводных течений, где ты наиболее приспособлен к пережиданию бурь, поиску и охоте, где тебя не достанут вертолёты и где «любой корабль — враг», потому что из-под воды не видны флаги, по_ тому что все корабли ниже ватерлинии одинаковы, и ты только молишься в духоте за тех, кто оказался в перекрестье прицела.

Здесь они меня не достанут.

Здесь легче выживать. Здесь я не погибну. Здесь я просто умру от выживания. От удушья — или от ужаса.

* * *

Всплывать — опаснее. Можно погибнуть: и от чужих — если раскусят, и от своих — если не поймут. Жизнь опасна — от неё умирают. Но зато можно будет глотнуть свежего воздуха и увидеть солнце — «солнечный день в ослепительных снах», которые каждую ночь снятся под водой. А там — Бог не выдаст, свинья не съест. И, в конце концов, можно будет оглядеться и — если повезёт — увидеть берег, вместо того, чтобы врезаться в него вслепую.

Всплывать! Приказ есть приказ! Спасите наши души! Мы бредим от удушья.
Спасите наши души,
Спешите к нам!
Услышьте нас на суше,
- Наш СОС все глуше, глуше,
И ужас режет души
Напополам...
Всплывём на рассвете
-приказ есть приказ...
Погибнуть во цвете уж лучше при свете;
Наш путь не отмечен
- нам нечем, нам нечем!
- Но помните нас!..

За пафосным образом всплытия — вполне конкретные действия: политический технолог выходит из тени. Он считает, что его цель светла и высока: но при этом все окружающие настолько привыкли к тому, что он ходит под пиратским флагом, что видят в нынешнем марше под развёрнутыми отнюдь не чёрными знаменами — лишь красивую разбойничью хитрость. Мне, впрочем, обманываться относительно чужих интерпретаций моего по_ ведения было не к лицу. Однако Бог бы с ними с интерпретациями: но в 1995 мы уходили из дела всё дальше и дальше — и притом «из такого хорошего дела!» Добро бы один — так нет: со мною ведь команда.

«Но капитан вчерашнюю добычу при всей команде выбросил за борт».

Я не выдержал духоты — и отдал команду на всплытие. Интервью прессе. Обозначение целей. Отказы от коммерческих контрактов («Мост поворачивается!» — воскликнул бы Франц Кафка). И вдруг ощущение того, что в атаку поднялся только ты один.

Спасите наши души!
Мы бредим от удушья.
Спасите наши души,
Спешите к нам!
Услышьте нас на суше,
- Наш СОС все глуше, глуше,
И ужас режет души
Напополам...
Вот вышли наверх мы
- но выхода нет.
Ход полный на верфи, натянуты нервы,
Конец всем печалям, концам и началам:
Мы рвёмся к причалам!
- заместо торпед...

Это — самое сложное: решиться на то, чтобы полностью сменить собственный стиль, собственный modus operandi, решиться на занятие совершенно новой позиции — рвануть к мишени вместо торпед, которых уже не осталось. Пойти на таран: от безысходности — или от чёткого понимания цели? Это может показаться просто красивым пафосным изречением — но на самом деле это только лишь тяжёлая боль, и ничего больше.

И объяснять всем хитросплетения собственной биографии, и править себя до состояния, понятного массам — вместо того, чтобы иметь возможность давать другим силы, умения и деньги. Только потому, что данные разведки никому сегодня не нужны, а стратегический спецназ, способный захватывать любые плацдармы и удерживать их до подхода своих — бесцелен: не потому, что цели неизвестны, а потому что совершенно неизвестно, подойдут ли свои.

И какие они — свои; и удастся ли отличить «своих» от «чужих»?

И кажется, что «свои» не подойдут никогда.

Такие вот дурацкие мысли приходят, когда внутри возникает Приказ. И никогда не знаешь, что это — искушение или испытание?

Спасите наши души!
Мы бредим от удушья.
Спасите наши души,
Спешите к нам!
Услышьте нас на суше,
- Наш СОС все глуше, глуше,
И ужас режет души
Напополам...

Мы должны признать: поколение рубежа пока не состоялось. Ещё один рубеж опрокинут. Мы снова не выполнили свою миссию — потому что не осознали себя. Навсегда ли?

Вся определённость сосредоточена в прошлом.

В будущем — лишь вера и видение.

Наше недавнее прошлое окрашено пока в цвета поражения. Я вижу в этом, прежде всего, свою вину. Но не потому, что как-то особенно оцениваю свою значимость — просто я точно знаю про себя, что оказался не готов к подвигу. Всплывать — так до конца; всплывать — значило на тот момент возглавить список. Я же в последний момент отдал команду на погружение, а потом — «Самый малый» и, наконец, «Стоп!» — команду самому себе. Лодка замерла на дне — и будет теперь, со скрежетом продираясь меж минных якорных тросов, тихо-тихо, ползком выбираться из гавани.

И снова пойдёт искать плавбазу. Просто — Базу: то место, где можно взять на борт торпеды и увидеть родные лица «своих», и пожимать их руки, и связаться с «Большой Землей» ... нет, по данным нашей разведки[2], Большой Земли уже нет.

Но может быть, есть Сопротивляющаяся Россия?

* * *

Что ж: будем считать это всплытие разведкой боем. Да, нам здорово досталось при всплытии наверх — и от чужих, и от своих: «но я всё-таки был наверху! И меня не спихнуть с высоты». Да, лодка сильно повреждена, и теперь главная борьба — это борьба за живучесть. Но мы вдохнули запахов посвежее, чем запах журнала «ТВпарк», и мы попробовали жизни вприглядку с победой вместо того, чтобы подслащивать ее эрзац-вкусом под названием «Херши».

То, что жизнь опасна уже тем, что от неё умирают — для нас не открытие. Поживём — увидим... Всплытие напомнило нам о том, что «удача — миф», и о том, что «эту веру сами мы создали, поднявши чёрный флаг». А внизу — снова духота.

И остаётся лишь надежда на то, что «ещё не вечер», что кто-то это всплытие заметил, что на суше услышали наш глухой «сос» и сейчас, может быть, спешат на помощь.

Сохрани их Господь.
А пока лишь крутится лазерный диск, повторяя одну и ту же песню — снова и снова.
«Спасите наши души.
Спасите наши души.
Спасите наши души...»

Навигатор. Осень 1995 года,
Москва.



[1] Наши не подходили и много позже, когда нас уже вторично назвали «спецназом холодной войны» офицеры нашей флотской разведкипосле проведения совместной операции: мы захватили идеологический плацдарм, но «свои» предпочли не подходить — а сдавать: и Севастополь, и ЧФ...

[2] «Эта земля была нашей, Пока мы не увязли в борьбе»...

Дата публикации: 19:33 | 09.10


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.