Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2005/4/op/4


Писатель и война…

Часто они говорят на одном языке
Наверняка журналисты сотни раз объявят, что о войне написаны тысячи книг. Но это ли важно? Что делают книги, слова, живущие в них смыслы с людьми? — вот главный вопрос. Часто их сила такова, что может направлять, мобилизовать, воодушевлять на доблестные дела, пробуждая в читателях добро и благодарность. А может и ввергать в трясину уныния и бездну поражения. Но чему служит такая сила? Об этом мы беседуем с выдающимся автором романов онтологического реализма Андреем Лазарчуком.

— Историки подробно описали много побед в битвах и войнах. Но ни одна из них, похоже, никогда не отмечалась с таким поистине мировым размахом, как победа в Великой Отечественной и Второй мировой.

Как Вы считаете, почему до сих пор эта победа так важна для тех, кто её торжествует? Что она на самом деле дала человечеству? Не избавление же от штампа «коричневой чумы»… На пороге чего стоял мир в 30—40-е годы? И что, по Вашему мнению, произошло в 1945 году такого, что почитается по сей день непреложно важным?

— Ну вот, сразу вопрос, на который надо отвечать или одним словом, или монографией… Попробуем сфокусировать зрение.

Отмечать с размахом (да и писать с большой буквы) Победу стали далеко не сразу — у нас, например, с 1965-го. На Западе — с небольшим временным сдвигом. Потом покатилось по нарастающей. Сейчас накал торжеств достиг температуры почти критической.

С Россией более или менее понятно: после всех перипетий и неудач для нас важно за что-то зацепиться, на что-то опереться и перестать пускать пузыри. Мы — великая нация, мы победили в самой кошмарной войне в истории человечества. Так было и есть.

Более или менее понятно с побеждёнными. Им удалось разъединить в сознании (или в подсознании) режим и страну. От поражения Гитлера Германия только выиграла (это хорошо видно, стоит только утром посмотреть по сторонам). И если бы не поведение американцев, то 8—9 Мая отмечали бы так же, как День перемирия. В общем, и здесь — американцы… Чуть попозже об этом.

Тезис «спасли весь мир от коричневой чумы» является, на мой взгляд, типичной пропагандистской передержкой. Коммунистический режим был явно более жестоким, лживым и самодовольным. И что, мир погиб? Гитлеровский, добейся он военного и дипломатического равновесия, довольно скоро выдохся бы, как шампанское без пробки, — тем более, что впереди маячил страшнейший экономический кризис. Подозреваю, что если бы Гитлер не начал войну, году в 41—42-м Германия испытала бы свою Великую депрессию.

Что касается того, перед чем стояло человечество в 30—40-х, то оно стоит перед этим и сейчас, причём выражение лица у него куда более растерянное. В 30-х наметилась, а сейчас глубоко обозначилась гибель национального государства как общественного института — и формирование единой всепланетной федерации (избегаю слова «империя» как эмоционально окрашенного). Естественно, происходит оно — как и положено стихийным глобальным процессам — самым тупым, глупым и затратным способом, а именно: взаимной аннигиляцией имевшихся тогда германского, советского и американского планов этого формирования. Планов не тех, которые выдумывают и пишут на бумаге, а тех, что конденсируются из разрозненных идей и осознаются обществом уже после того, как сам процесс обозначился.

— Как Вы считаете, за что и против чего воевали победители?

— Франция — за сохранение лица, Великобритания — за сохранение довоенного статус-кво (не получилось), СССР — за собственное выживание, США — за мировое господство.

Что касается «против», то, разумеется, — против Германии и её военной мощи. Как известно, «меч сам себе закон, коль он из ножен вынут» (Редьярд Киплинг). Но вот использовать победу — общую победу — все предполагали по-своему.

— Кто они — победители? Сегодня Германия, Италия и Япония входят в Большую Восьмёрку. Но народы стран, входящих в Б-8, празднуют победу над ними. Следовательно, речь идёт не о победе одних стран над другими! Так кого над кем?

— Вторая мировая существенно отличалась от всех предыдущих войн, прежде всего, тем, что после неё изменилась не просто политическая карта — изменилась структура мира. Государства формально сохранялись в своих прежних границах, но при этом изменились функционально. Например, с какого-то момента Франция просто перестала быть способной воевать с Англией или Германией. Эта функция у государства атрофировалась, отсохла. Все дальнейшие политические союзы, блоки и прочие объединения и размежевания — это только бюрократическое оформление того, что произошло само собой. А способствовала этому, прежде всего, Вторая мировая, которая перетрясла Европу. В частности, для интеграции это был мощнейший катализатор.

— Война, так или иначе, присутствует во всех Ваших книгах. Писатели всегда работали с войной. Она остаётся одной из важнейших литературных тем. Почему? Что для писателя — война?

— Ну, не знаю. Для каждого, наверное, что-то своё. Вот я уже довольно долго живу, а не помню дня, когда в мире не было бы войны. Так что и в книгах, чтобы описать мир правдиво — а иначе зачем его вообще писать? — приходится войну вводить, и обычно это далёкий фон, обыденность, повседневность. А иногда героев туда заносит…

Кроме того, война привлекательна для писателя тем, что это типичный бахтинский карнавал, где все герои переодеваются, меняют род деятельности, высокое становится низким и наоборот, утрачиваются старые ценности и образуются новые. Здесь есть где разгуляться и перу, и духу.

— И что война для Вас? Ужас? Одно из предельных состояний человека? «Вечный бой», по Блоку? Схватка пропагандистских машин? Или — вершина героизма, поле брани, где проявляются высшие стороны человеческого духа?

— Я думаю, из этого перечисления «или» нужно убрать, тогда список будет сравнительно полный…

Война для меня — это, прежде всего, перелом мира с его законами и обычаями. Разрыв нормальных причинно-следственных связей. Разрушение старой морали и создание наспех новой. Какие-то очень странные и болезненные изменения в коллективном бессознательном.

И, разумеется, что для меня самое интересное, — это интенсивнейшие манипуляции информационным полем. Создание буквально индустриальным способом мифов и легенд, которые в дальнейшем влияют на облик послевоенного мира — и часто не так, как того желали авторы.

— Вспомним, что при Советах писатель, лояльный режиму, писал о войне, выполняя заказ: внедрить героическое в сознание читателей в интересах доминирующей идеологии. Нужен ли сегодня истории и обществу писатель как проповедник героического? Что для Вас героическое?

— Не согласен с посылкой: именно при Советах процвела «лейтенантская проза», сильно перекосившая восприятие войны читателем. При этом писали её люди, бесспорно, талантливые и честные, но: злосчастный и уже неистребимый миф о том, что мы победили, завалив противника горами трупов, победили наперекор бездарному командованию, и т.д. и т.п., создан именно этими талантливыми честными людьми. Неосознанно и, вероятно, помимо их воли. А на этом мифе цветёт уже такая конопля, что «хошь лягай, хошь стой»: взять, к примеру, «Штрафбат»…

Андрей Лазарчук. Родился в 1958 году в Красноярске. Окончил медицинский институт, работал травматологом. В начале 80-х годов начал литературные опыты, которые оказались более или менее успешны. Первые книги вышли в 1989-м году. Считается лидером «интеллектуальной фантастики». Работает как сольно, так и в соавторстве с Михаилом Успенским и Ириной Андронати. Живёт в Санкт-Петербурге.
В общем, сложная и поломанная была у нас литература о войне (и не только о войне, и не только была), кидало её из крайности в крайность. Лично я считаю лучшими романами о войне шефнеровскую «Сестру печали», «В окопах Сталинграда» Виктора Некрасова и «Двадцать дней без войны» Константина Симонова. Что касается героического, то определённого понимания, что это такое, у меня нет. Подозреваю, что изобразить это «в лоб» невозможно. Да и вообще в литературе попасть в цель можно только стреляя в темноте с завязанными глазами и через плечо. Такая уж это странная область познания человеком себя, непознаваемого.

— Ваши самые популярные книги — цикл «Опоздавшие к лету», романы «Посмотри в глаза чудовищ», «Все способные держать оружие», «Штурмфогель», были изданы в 90-е годы. Им был присущ антивоенный и антипропагандистский пафос. Так ли это?

— Нет, говорить так — это слишком упрощать. «Посмотри в глаза чудовищ» и «Штурмфогель» вообще не имеют никакого отношения к военной тематике: первый — это своего рода путеводитель по мифологии XX века, а второй — аст-рально-шпионский боевичок, написанный просто развлечения для. Пожалуй, ничего «антивоенного» я не писал, а почему — вроде бы объяснил. Война слишком плотно вплетена в наш мир, чтобы её можно было отрицать, и слишком важна и серьёзна для каждого, кто на неё попадает, чтобы осмеивать.

Антипропагандистская направленность… Есть такое. Хотя пропаганда, на мой взгляд, — это лишь часть, верхушка айсберга тотальной манипуляции информацией, чем в наше время занимаются отнюдь не только государства.

— Не считаете ли Вы, что целенаправленное и организованное управление поведением и деятельностью людей, имеющее в своей основе созидательные ценности, может предотвращать «горячие» войны, переводя конфликты в более высокие области, где сражаются уже не бойцы и не сформированные из них армии, но смыслы и знаки?

— Собственно, так уже и происходит в нашем мире. Ну, начинает происходить. Другое дело, что я не могу сформулировать даже для себя своё отношение к этому процессу. Мы абсолютно не представляем, какими будут эффекты даже второго порядка от таких «заменителей войн» — не поднимется ли уровень бытовой агрессии, суицидов, не возникнут ли новые психические расстройства, чреватые массовым насилием, и прочая, и прочая. В общем, не огребём ли мы по полной, но уже с другой стороны?

Кстати, эффекты третьего порядка предусмотреть легче, ведь все религии предлагают именно «целенаправленное и организованное управление поведением и деятельностью людей, имеющее в своей основе созидательные ценности». Ну и?..

Кроме того, отработка такого рода методик даёт в руки Власти абсолютную власть, которая, как известно, «развращает абсолютно». Боюсь, что это реальная опасность, угрожающая человечеству, с которой по масштабам может поспорить разве что несостоявшаяся ядерная война.

— Какой образ будущего ныне существующей России Вы создавали, когда писали роман «Все, способные держать оружие» и другие свои книги? Как Вы считаете, что эта книга делала с читателем, предлагая ему свою версию итогов Второй мировой войны и версию русского реванша?

— Я писал его в 90-м году, потом несколько раз возвращался, что-то дописывал. Напомню, это был год сильнейшего общенародного разочарования и осознания полного исторического поражения. Вот этому настроению я и возражал: «могло быть хуже» и «всё равно прорвёмся». Жаль, что вовремя издать не удалось, глядишь, история России пошла бы по другому пути…

Должен сказать, что я принципиально не пишу о будущем. Если оно и возникает — в цикле «Космополиты», например, — то радикально сдвинуто куда-то в сторону от магистрального пути, поскольку произошло инопланетное вторжение.

Война — это перелом мира с его законами и обычаями. Разрушение старой морали и создание новой. Создание индустриальным способом мифов и легенд, влияющих на облик послевоенного мира

Объясняется это тем, что в будущем России я ничего драматичного не вижу, оно будет скорее скучноватым. А придумывать что-то, во что я не верю, на потребу публики, — не горазд.

— Роль писателя отличается от роли историка. Историк фиксирует и интерпретирует сведения о событиях в соответствии с некой научной или идеологической доктриной. Писатель же в наше время куда свободнее. Он предлагает свои версии, свои видения… Складывается впечатление, что он может делать с историей всё что угодно, конструируя её и людей, которые её населяют. Так ли это?

— К сожалению, да. Более того, он может делать это и с настоящим временем, и с человеком, и с обществом. Поэтому мы и наблюдаем всё больший разрыв между реальностью как таковой и нашим о ней представлением.

Возвращаясь к первым вопросам: сейчас американцы активно создают новую реальность, касающуюся как раз победы во Второй мировой. Работают они в основном средствами кино, это эффективнее, чем печатное слово (впрочем, печатным тоже не пренебрегают: взять четырёхтомную опупею Тёртлдава…). То есть ни у кого уже нет сомнения в том, что страна, выигравшая послевоенный мир, не могла быть там, на той решающей войне, простым интендантом. Нет, это они были самые главные фронтовики-окопники, они всех победили, а сиволапые русские без ленд-лиза не продержались бы и трёх месяцев… да и вообще…

Строго говоря, это уже не пропаганда. Это многомерная информационная картина мира, изменённая настолько радикально, как Оруэллу и не снилось.

Противопоставить ей нечего — и долго будет нечего, поскольку ресурсы для сотворения собственного мифа были бездарно растрачены на шикарные полноцветные и очень громкие озеровские «кина ни о чём». Я имею в виду не материальные ресурсы, думаю, вы это поняли.

— Существуют ли ограничения при создании писателем альтернативных историй, альтернативных миров?

— Здравый смысл и знание предмета. Этого достаточно.

— Писатель часто более значим, чем историк. Результат его трудов порой оказывает на миллионы людей влияние куда более мощное, чем документальные труды: предлагаемый им образ прошлого может программировать образы будущего, управлять ими. Но уже не в книге, а в реальности.

Какие версии будущего России могут создавать писатели, работая с темой последней мировой войны? Зачем? Для чего? Для кого?

— Подозреваю, что здесь существует прямо противоположная связь: писатель уже имеет в сознании осознанный или неосознанный образ будущего и под влиянием его пишет свой труд. Покойный Виктор Петрович Астафьев полагал, что из нынешнего загнётошного положения мы не выберемся — и написал совершенно апокалиптический роман «Прокляты и убиты». А стоический оптимист Вадим Сергеевич Шефнер написал «Сестру печали»…

Конечно, я говорю только о настоящих художниках, а не о штукарях, готовых под заказ писать всё, что угодно. К сожалению, именно они берут числом, и массовое искусство целиком в их руках. То есть они вам создадут тот образ будущего России, за который им сегодня больше заплатят. А платят им больше (из своих кошельков) наши же граждане, пленённые мифом. А миф все крепчает.

Говорухин (который «Россия, которую мы потеряли») громко заявляет, что наши потери в четырнадцать раз превышают немецкие! А кто-то уже раскопал в секретных архивах число военных потерь: пятьдесят шесть миллионов (то есть больше половины взрослого населения страны)! И нет бы кому-нибудь сесть и посчитать, что уже с сорок третьего за каждых двух наших убитых немцы отдавали троих — и это при том, что мы наступали. Что при взятии Кёнигсберга немецкие потери были впятеро больше наших — а немцы сидели за такими стенами… То есть сказать-то можно, беда в том, что никто не услышит, а услышит — не поверит: слишком въелась грязь, и надо тереть и тереть.

Значит, будем тереть.

Беседовал Эдуард Михневский

 

Дата публикации: 04:56 | 10.05


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.