Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2005/12/4/1


Mедиа из — ?

Русская беседа в «Со-Общении»

Этот текст по жанру может быть охарактеризован как «русская беседа». Та самая беседа, слышать и наблюдать которую можно было, например, в «Английском клубе» веке так в XIX. Или на классической интеллигентской кухне в гораздо более близком нам веке XX. В том числе и потому, что о чём бы ни заходила речь, будь то погода или — как в нашем случае — современное искусство, русская беседа всё равно скатывается в зону политическую. Вот и в этот раз видные деятели медиа Александр Иванов и Алексей Чадаев быстро перевели разговор на политику. После заявления господина Иванова о её отсутствии

Алексей Чадаев

член Общественной палаты,

глава отдела политики

«Русского журнала»

chadayev@fep.ru

Александр Иванов

владелец издательства

Ad Marginem

ad-marg@rinet.ru

Алексей Чадаев:

Я не согласен с этим Вашим тезисом. Да, она умерла году в 95- м. Но сейчас появилась возможность возрождения. Давайте вернёмся в 90-е и посмотрим, как медиакратия убивала партии. Ведь если политическая кампания идёт, в основном, через телевизор, то низовой партактив становится не просто ненужным, но и избыточным. Ведь он претендует на участие в политике, в выработке идеологии и в хозяйственной жизни. И значит, его надо гнать за Можай. Всю вторую половину 90-х во всех партиях шло систематическое истребление партактива как явления. Партии были превращены в «диванные организации», в «клубы московских звёзд», где состояло очень немного людей. А сейчас наоборот — партизация буквально навязывается сверху.

Александр Иванов:

Вы в Афинах были? Это родина европейской политики. Там существовало удивительное явление под названием Агора — площадь гектара в три, где находились тюрьма, базарная площадь, три главных храма, театр — все публичные места, как бы обрамлённые в единую целостность. На Агоре собирались афинские граждане обсуждать и принимать главные политические решения. В этом я вижу важнейший момент: политика начинается не с контрактных договорённостей о том, кто и что делает, а чего — не делает, а с интуитивно-ясного представления её участников о целом.

Если мы говорим об американской политике, то понимаем, что у демократов и республиканцев есть общее представление о том, что они действуют в рамках некоего целого, которое называется Америкой. А в России в 90-е политика надломилась: партии не представляли, частями какого гражданского, социального, культурного, исторического целого они являются. Сейчас оно возвращается. А через него страна возвращается во Всемирную Историю.

Со-Общение:

При чём здесь русская культура, литература, писатели?

А. Ч.:

У нас Путин — главный литературный персонаж эпохи, начиная от Проханова и Доренко, и заканчивая vladimir.vladimirovich.ru.

А. И.: На мой взгляд, эпоха, которую мы переживаем — одна из самых серых в истории России. Это огромный вызов, потому что в России за XX век было два культурных Ренессанса: от НЭПа до 30-го года и Ренессанс брежневского застоя — от 68- го до начала войны в Афганистане. Можно перечислять имена писателей, художников, композиторов, архитекторов.

А. Ч.:

Мы живём в ситуации длящейся катастрофы.

А. И.:

В ситуации, когда Россия позаимствовала капитализм, но забыла что-то другое — куда более важное. Машину взяли, а какую-то деталь забыли. А деталь эта, как ни странно, теологическая. Она связана с различными видениями единств, с синтетическим образом ума. Она связана с чудовищно трансформированным и во многом девальвированным теологическим ядром капиталистического проекта.

А. Ч.:

Нашему управляющему классу свойственна тотальная ненависть к идеологии. И вообще к слову царственному.

А. И.:

Маркс — изобретатель понятия «идеология». Он вводил понятия «повседневной жизни» и «религии повседневной жизни», где рождается идеология, и где она приобретает характер того, что Маркс называл «превращённой формой». По Марксу идеология рождается так: вещь принимается за смысл, а затем на уровне профессиональных идеологов эта превращённая форма — то есть, смысл, ставший вещью — концептуализируется и объявляется основанием действия.

До конца XVIII — начала XIX феномен «идеологии» не существовал. Были различные формы фетишизации, но эти формы, по крайней мере, в рамках иудеохристианской культуры, были подчинены доминанте трансцендентного, которая предполагала, что этот мир есть лишь копия другого мира. Идеология по Марксу предполагает, что я эту примитивную фетишистскую веру рационализирую и населяю трансцендентный мир этими образами фетишистского плана.

Вот этого второго акта — выноса фетишистского ядра в зону моей разумной веры и рационализации всего мира — не существовало. Фетишистская вера пронизывала все поры жизни, но вторичного хода присвоения этой веры не было. Россия — страна с удивительно низким ресурсом веры. Я отделяю веру от идеологии, для меня вера — инструментальное понятие. То есть научная практика существует только в том случае, если ученый верит в науку. Существует практика любой культурной зоны, если писатель верит, например, в литературу. А политик — в политику…

А. Ч.:

Во что верит политик?

А. И.:

Политик верит в целостность, которая имеется в виду под «политикой». И его частный взгляд является констелляцией других частных взглядов внутри некоего целого. Мы любого самого радикального оппонента можем понять, если у нас есть образ целого. Уж как рубятся республиканцы с демократами, но образ целого позволяет им наладить нормальное взаимодействие с оппонентом. Если нет образа целого, я буду «мочить в сортире», в Читу ссылать. Потому что нет образа целого.

Политик, у которого есть образ целого, говорит: «Мы — оппоненты, но есть же целое, оно функционирует за счёт нашего оппонирования». Это называется великодушием. Великая душа — душа, которая принимает общую синтетическую логику: и свою позицию, и позицию оппонента.

А. Ч.:

Это та очень узкая зона, в которой власть обозначила, что для неё является тем целым, в рамках которого она понимает политику. Приоритетом является целостность России в существующих границах.

А. И.:

Это не так! Основная проблема целостности сегодня для власти, причем, от оппозиции до Кремля, заключается в простом факте: эти люди давно поняли, что легитимация «бабла» не осуществляется в России.

А. Ч.:

Для них словосочетание «суверенная демократия» означает, что источник легитимации всего находится здесь. И те, кто с этим не согласен, выпадают из рамок целого. Поэтому главным ругательством, на основании которого они сажают, является «оффшорная аристократия».

А. И.:

Такая формула суверенитета — это логика внешнего. Суверенитет не может быть ничем иным, как моим собственным суверенитетом. Это парадокс свободы. Не может быть свободы, которая за что-то или против чего-то. Есть просто факт моей свободы. То же самое и суверенитет. Он обладает статусом фактичности, он всегда — здесь и теперь суверенитет.

Это всё равно, что обсуждать, какой суверенитет у Великобритании. Конечно, их собственный суверенитет. Но русский капитализм на экономическом и символическом уровне не легитимен, и это чудовищная проблема революции 91-го года. Внутренней легитимации он никак не может приобрести, изобрести. И поэтому все разговоры о суверенитете и оффшорной аристократии — болтовня.

В логике внешнего они перебором предметов не найдут эту легитимацию, эти зоны свободы и идентичности, пока не поймут, что существует другая логика — логика внутреннего.

А. Ч.:

Публично объявлено, что именно внутренняя логика является единственной логикой легитимации.

А. И.:

Но внутренняя логика не является логикой территорий, она совершенно в другом месте расположена. Это не логика суверенитета территории, суверенитета мести и так далее. Это не логика предметов, это логика принципов.

Приведу пример: Ленин посылает Троцкого на подписание Брестского мира, по которому он отдает полтерритории, и говорит: «Если захватят Петроград и Москву, мы уедем на Урал, нам достаточно маленькой территории, мы все потом назад завоюем…» И не потому, что он обладает тайным знанием, а потому что они работают в логике суверенитета.

А. Ч.:

Они экстерриториальны.

А. И.:

А мы бьёмся с Курилами. Но это вопросы такого расфуфыренного суверенитета. А серьёзные вопросы связаны с тем, что никакой внутренней логики, внутреннего оправдания нынешнего русского капитализма и нынешнего положения дел не существует. И они это все прекрасно понимают.

А. Ч.:

Выход — в построении и защите от взлома учредительной процедуры.

А. И.:

Что учреждать будут?

А. Ч.:

Государство. Мы находимся в состоянии не учреждённой, отсутствующей России, с насаженным сверху нелегитимным режимом, связанным отношениями собственности.

А. И.:

А Вы думаете, что легитимация России связана с правовым устройством?

А. Ч.:

Закон я понимаю так, как его изначально понимали в русском языке: есть «кон» и то, что внутри «кона», то есть police.

А. И.:

Всё, что на нас сейчас надето, является произведенным не в России.

А. Ч.:

Произведено «за коном».

А. И.:

Этот закон, он где будет произведён? Ельцинско-путинский режим окончательно превращает страну, интеллектуалов страны, писателей, деятелей культуры в «сырьевой ресурс». И поэтому поиск закона должен быть переформулирован: мы сами хотим этот закон изобрести, пусть это будет велосипед, но его надо изобретать самим. Или мы будем опираться на представление о неком римском праве, которое нам каким-то таинственным образом достаётся. Вот досталось нам изобретённое римлянами понятие «юридического лица». Мы за 15 лет привыкли им пользоваться. Но что такое «юридическое лицо», мы не знаем. А раньше понятие «юридического лица» на бытовом уровне существовало.

История реальная. Владимир Солоухин в середине 60-х годов едет в Германиюна мероприятие. Ему дают в помощь какого-то писателя, КГБэшника. Они взяли водочки, пошли в баню. Солоухин зашёл первым в парилку. Выбегает со страшными криками: «Володя, назад! Провокация!» Оказалось, что там мужики и бабы голые вместе сидят. Абсолютно естественное понимание юридического лица. Это поведение советских людей, охраняемых мощнейшей государственной машиной, против которой совершается провокация.

Точно так себя вёл апостол Павел, когда со своим учеником, необрезанным, посетил Иерусалимский Храм. Ученика тут же побили камнями. На апостола Павла занесли было камни, но потом кто-то сказал: «Он — римский гражданин». Все остановились. Потому что это юридическое лицо — римский гражданин. Его нельзя просто побить камнями. Стражники сажают его в кутузку, отправляют в Рим — там суд, тюрьма и так далее — всё по закону.

Очень многие вещи будут перестроены, если — мы думающий класс — например, для начала, откажемся от того, что нам стыдно за нашу советскую историю.

А. Ч.:

Сегодня мы сталкиваемся с «советским» снаружи: оно ударными темпами осваивается Америкой, Евросоюзом. Они сегодня в гораздо большей степени «совок», чем мы. И этими же советскими инструментами и технологиями воздействуют на нас.

А. И.:

СССР был реально воплощенным единством. Сегодня ресурс создания этого единства находится в ситуации, которую я предсказываю в ближайшие 10 лет: выход за границу утраты суверенитета. Россия должна переступить какую-то черту, выйти за пределы. Не на границе пребывать, как сейчас, а выйти за пределы суверенитета.

Надо выйти в ситуацию «жареного петуха», только это позволит овладеть образом целого. Самая главная ценность — это ценность…

А. Ч.:

Твоей личной уникальности.

А. И.:

…личного выбора — как политического, так и гастрономического, одежного, музыкального. Это приводит к чудовищной логике мультипликации и распада, с одной стороны, а с другой — к абсолютной одинаковости.

Если мы понимаем ценность свободы как ценность выбора, чем больше мы настаиваем на выборе, тем более унифицированным становится наш субъект выбора. Только не выбирающий является по-настоящему богатым.

Любые социологические и экономические теории строятся из того, что есть некий набор внешних обстоятельств и сил, на пересечении которых образуется поле, допустим, принятия решений — субъективности, выбора. Это логика внешнего, она победила во всемирном масштаб — в головах как левых, так и правых. Эта логика должна привести себя к коллапсу. Это не обязательно «жареный петух» для России, это может быть странным образом «жареный петух» для Европы, Америки. Или ещё для чего-то.

Но Америка и Европа защищены в большей степени, чем Россия, потому что в Америке остался внутренний план, связанный с бытовым христианством, в Европе внутренний план, связанный с бытовым национализмом, юридической традицией и так далее. А план русского православия или план вообще советского не выполняют эту синтетическую функцию.

А. Ч.:

Россия сама потенциально содержит в себе мир: можно представить мир как русский мир. Это достаточное основание внутреннего суверенитета, очевидное и не требующее ни подтверждений, ни опровержений. Но я вижу это не через катастрофу, а через опредмечивание символической реальности, которая действительно дана нам в ощущении.

А. И.:

В логике внешнего катастрофа невозможна. Катастрофа — всегда катастрофа внутреннего. Катастрофа — всегда смерть субъекта. А так как смерть субъекта уже гуляет по планете и всяческим образом себя манифестирует, то катастрофа становится невозможной. Возможно лишь «схлопывание» некоторых ресурсов внешнего. Вывести план веры, метафизический план в качестве реального плана политики, культуры, социальной жизни, может только «схлопывание» и коллапс этих логик внешнего: фетишистских логик, логик захвата, практик суверенитета через внешние предметные зоны. Культура взыскует субститутов внутреннего: психологической жизни, любви...

И Россия неминуемо с этим столкнётся, потому что есть уже одно из главных завоеваний русского капитализма — первые признаки эпидемии скуки. Капитализм это царство скуки. Скука не оттого, что мало вещей и внешних предметов, а оттого, что их невероятное количество. Просто невозможно скучно жить. Поэтому хочется мексиканских страстей. Скука — это защитный рефлекс вашего организма. Он вас отключает. Корпоративная стратегия вся построена на том, чтобы преодолеть логику скуки, скучной монотонной работы через вот эти корпоративные…

А. Ч.:

Через бал, карнавал. В этом что-то есть средневековое, по Бахтину.

А. И.:

Нет, я думаю, что это действительно буржуазное изобретение.

А. Ч.:

Буржуазное означает городское.

А. И.:

Городское, в смысле большого города развлечений. Чем больше развлечений, тем больше скуки. Чем больше «бабла», тем меньше счастья. Чем больше женщин, тем меньше любви. Поэтому востребовано что? Теология конкретных практик: менеджмента, производства, политики.

А. Ч.:

Теология террора.

А. И.:

Да, но террор — неверное слово.

Д. П.:

Теология войны.

А. И.:

Может быть. И востребованы ценности, связанные с прикладными видами веры. Это — трансцендентное: способность отделять душу от тела, как практический навык, все время формулировать логику не по логике предмета, а по логике принципов. А. Ч.: Мне не скучно, потому что я вижу план внутреннего содержания и огромную работу, которая происходит в такое время. Может быть, потому что я потомок инженеров, я четко понимаю, что и Кельвинский Собор, и Базилика Святого Петра, и Московской Кремль строились в скучные времена.

А. И.:

Но Вы и я потом и писали как инженеры. Наши родители были позднесоветскими эскапистами. Они не выходили на Красную площадь с требованиями соблюдать Конституцию, а ходили в байдарочные походы, слушали песни Окуджавы, читали самиздатовскую и тамиздатовскую литературу. Они представляли чрезвычайно важный слой поздней советской культуры, на которую сегодня можно опереться, чтобы присвоить себе советское и перестать употреблять слово «совок».

Это культура альтернативы внутри советского космоса, в которой пребывал даже Брежнев. И Сталин в ней пребывал. Ворошилов, Калинин и ещё кто-то пришли к Сталину ночью, зная, что он по ночам не спит, предложить ему проект текста обращения по поводу учреждения Государственного Комитета Обороны. А в этот раз он заснул. И по воспоминаниям Поскребышева, когда проснулся, то решил, что его пришли арестовывать. Все пребывали в ситуации внутренней альтернативы.

А. Ч.:

Сталин до конца своих дней где-то держал в уме страх, что за ним может приехать воронок.

А. И.:

Любой агент власти превращался, высокопарно говоря, в жертву, а не высокопарно говоря — в такого эскаписта[1]- альтернативщика.

Со-Общение:

Вспоминается шутка из Ильфа и Петрова, когда люди на торжественном открытии новых трамвайных путей должны сказать речь. И каждый, кто выходит, хочет сказать: как прекрасно, что построены трамвайные пути, что трудящиеся так хорошо живут, еще что-то… Но все выходят и говорят о международном положении. Пытаясь выпрыгнуть в пространство культуры, вы всё время возвращаетесь в политический контекст…

А. И.:

Мы остаёмся в рамках имперской логики притязаний: начали о кофейке, а закончили судьбами мироздания. Конечно, мы дети поздней империи.

Я думаю, что современный молодой менеджер, конечно, так разговор не будет разворачивать. Он будет пытаться сделать его реальным и конкретным.

А. Ч.:

Я сознательно и онтологически манифестировал нереальность и неконкретность. А наоборот, виртуальность и абстрактность предмета и сферы интересов.

Со-Общение:

Современное искусство этим и занято: оно куда-то убегает постоянно, в эту частную жизнь. Может быть, поэтому мы о нём никак не заговорим, что нам не интересно.

А. И.:

Враг культуры стал мельче. Давид не был бы Давидом, если бы не было Голиафа. Одно дело противостояние Солженицына и сталинского режима. А другое дело противостояние Улицкой и режима Путина.

А. Ч.:

Стас Белковский мечтал бы, чтобы ему противостоял режим, чтобы он, наконец-то, его заметил и начал ему противостоять.

А. И.:

Это признак того, что у Стаса мало денег. Если бы у Стаса было много денег, режим тут же бы встрепенулся. Например, в книжном мире мало денег. Реакция на книгу Доренко — нулевая. Достаточно ей перевалить за миллион экземпляров и миллион долларов — тут же отреагируют.

А. Ч.:

Это количественная история, но не история денег. Режим чуток к большинству. Поэтому он так маниакально озабочен социологией: что люди думают, что едят. Социология и разные спекуляции на её счет стали тем основным механизмом обратной связи, которым не стала представительная демократии.

А. И.:

Но это социология чудовищна. Я Вас спрошу: «Что вы читаете?» И предложу на выбор несколько вариантов. Это примитивная опросническая социология, которая не даёт ни о чём никакого представления.

Только журналисты сейчас выполняют аналитическую функцию в обществе. Только журналисты могут хотя бы приблизительно дать понять, что такое этнические анклавы в Москве. Социологи этим не занимаются. Настоящая социология, полевая социология, социология, связанная с научным и физическим риском для жизни, вообще не проводится. Во всех работах засекречен и абсолютно не отрефлексирован переход от стадии количественных заметок к стадии качественных выводов.

А. Ч.:

Власть чувствительна к большим массовым процессам. Это связано с представлением режима о себе как о режиме большинства. Это не режим лучших, не режим элит. И это уже не режим денег, а режим передачи «Аншлаг».

А. И.:

Большинство не означает позитивного или негативного определения; а если это берётся как часть техносистемы, то уплывает та зона, которая это большинство делает человечным.

А. Ч.:

В последнее время появилось представление об образе человека, его укладе, отсюда фиксация на темах жилья, здоровья, образования. Это понимается как ценности, это тоже результат некоторых замеченных колебаний большинства. Что не замечается? Конечно, внутренний план. Потому что всё это связано с образом человека: где и как он живёт, что делает. Но это представление об укладе вошло в политику. Это новация последних двух лет.

Со-Общение:

Трёхтомник Колесникова, «2008», «Кремлёвская диггерша» — они незаметны?

А. Ч.:

Их читают в кабинетах и хохочут. Люди с удовольствием читают про себя и любят быть персонажами литературы. Самый яркий пример — история с Паркером, который превратился в придворного шута и таскается в этом качестве на приемы в Кремль. Им нравится о себе читать, даже в жанре «Господин Гексоген» — они не видят в этом бомбы, которая может поломать режим.

Со-Общение:

XIX век во многом Прошёл под знаком цензуры. Граф Орлов говорил Некрасову: «Я не в силах Вас буду спасти, если ещё раз попадётесь с дерзкими писаниями». А здесь совсем другое происходит: ужаса перед оппозиционным словом больше нет.

А. Ч.:

Бессловесная эпоха…

А. И.:

Влияние печатного слова распространяется, в основном, на высокообразованные части общества. Но политическая и экономическая роль этого сегмента рынка не велика.

А. Ч.:

Для меня экономики как самостоятельной реальности не существует, это только оденеживание какой-то другой, первичной реальности. Это вопрос о статусе письменного слова и этого вербального пространства в нашей жизни. Он катастрофически упал.

А. И.:

У меня такое ощущение, что играют политконсультанты современных властей, от Эрнста до Павловского, такие братья Вачовски… Они принесли продюсерам сценарий «Матрицы». Те его отвергли. Тогда Вачовски принесли им комикс на этот сценарий. И главное… Что накрыло продюсеров? Таинственное слово — «Бадрилард». Они решили, что есть такой чувак во Франции — Бадрилард. Который придумал, что, оказывается, всё, что мы видим — си-му-ля…

У меня есть ощущение, что эту часть кремлёвского организма накрыли какие-то простые вещи. Маклюэн сказал: «Media is the message». И вот они из этого откровения и функционируют. Не понимая, что же это за мессидж такой, если само медиа — это мессидж?

Картинка чудовищно важна! Картинка, а не слово. И как работают настоящие профессионалы с путинской картинкой — жутко важно. Это же целые спектакли. Всё на полутонах, на отыгрышах — идеальная картинка. Например, в музее у картины Кандинского Путина спрашивают: «А как Вы относитесь к этой живописи?» И Путин говорит: «Я плохо знаю, конечно, эту живопись, но она у меня ассоциируется с музыкой».

Это просто Титан! Это Человечище! Это Эстет! Он может одновременно быть в абсолютно в разных ролях.

А. Ч.:

И Вас на этом же купил. Человек никогда в жизни не работал в офисе, но Вы его описываете как эффективного менеджера.

А. И.:

Путина как бы нет, это голограмма. В Путине воплощены наши ожидания, страхи, надежды, упования.

А. Ч.:

Когда сын Сталина Василий устроил очередной дебош, отец ему начал очень жестко выговаривать. На что тот: «Я тоже Сталин». «Это ты — Сталин? Нэт — ты нэ Сталин, и я не Сталин». Показывает на свой портрет и говорит: «Вот Сталин».

Путин — это та тонкая нитка, на которой власть сегодня и висит.

А. И.:

Вот моя просьба к Эрнсту и Павловскому: надо поменять картинку. В другой, так сказать, медиа другой мессидж появится. Сменить Путина на другую картинку легко. Это не связано с политикой и огромными проблемами страны. Это связано с идеальным решением, идеальным вкусом.

A. Ч.:

Вы сдались. Вы готовы играть по правилам замены картинки.

А. И.:

Если замена картинки будет достаточно частой, раз в четыре года хотя бы, это избавит народ от фетишистской веры в картинку. Часто меняемая картинка лишается фетишисткой ауры. И может быть, это один из приемов, с помощью которых теледемократия в России станет более управляемой, в том числе, и со стороны народных реакций на неё.

Меня чудовищно раздражает «Аншлаг», но пока совсем не раздражает, например, «Комедии-Клаб» на ТНТ. Если бы «Аншлаг» менялся другими юмористическими передачами…

А. Ч.:

У меня другие представления. Я бы хотел, чтобы книги выходили большими тиражами, а вопросы не решались сменой картинки. И политика не осуществлялась посредством смены картинки. Реальная, живая демократия и медиакратия — это оппоненты, две конкурирующие системы, находящиеся в жестком конфликте.

А. И.:

Мы должны переформулировать: «Media is the Media, Message is the Message». Но это невозможно из логики нашего понимания настоящей демократии. Логика медиакратии побеждает, и не только в России.

А. Ч.:

Логика медиакратии является оболочкой, коконом. Медиакратический режим наследия ельцинской власти застыл в неизменном состоянии с 99-го года.

А. И.:

Но новейшая история началась с глобального медиасобытия: с показа теракта во всём мире. Это важнейшее событие, открывшее новейшую историю, началось как медиа. И от этого мессиджа никуда не деться.



[1] От английского escape — бежать, исчезать, уходить, уклоняться, «косить», «линять»…

Дата публикации: 11:00 | 01.01


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.