Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2004/6/subject/4


Русская литература и государство в новом веке

Как могут смотреть на взаимоотношения и взаимовлияния Автора и Общества, Автора и Власти сами деятели творческой сферы? Предоставляем слово одному из ключевых действующих лиц в литературно-издательском мире России, телеведущему НТВ, критику и публицисту Александру Гаврилову, в своё время одному из создателей газеты «ExLibris» — книжного приложения к «Независимой газете», а ныне руководителю актуализированного им наиболее старого и раскрученного в сфере книгопродажи бренда страны — газеты «Книжное обозрение».

СЛОВО КАК НАЦИОНАЛЬНАЯ ВАЛЮТА

— Какова сегодня роль и где место писателя в нынешнем обществе?

— Прежде всего, я, возможно, несколько спокойнее, чем редакция «Со-Общения», отношусь к фигуре писателя и роли литературы. Вероятно, ещё и потому, что этих фигур навидался в жизни предостаточно при обстоятельствах вполне житейских. Хотя это как раз не должно бы отвращать: ведь ценим же мы нежно в своих возлюбленных несовершенство... Но дело ещё, может быть, и в том, что мне писатель видится в большой мере общественной фигурой, а именно в этом нынешняя генерация писателей очевидно филонит.

Слово писателя значимо там и тогда, где и когда писатель делает шаг навстречу обществу, говорит о нём, смотрит на него, не отвращаясь, ищет внятного слова, занимается, строго говоря, «высокоинтеллектуальным брендингом». Таков в России долгое время был Александр Солженицын. И разве нельзя писать на его примере учебники по «прилипальному брендингу» слабого, но эмоционально привлекательного продукта в ситуации захвата большой доли рынка индустриально производимой и безличностной продукцией мегакорпорации?

Уход корпорации с рынка и неготовность писателя менять стратегию обусловили спад значимости его слова.

В России сегодня с этим очень плохо. Только так можно объяснить, что столь узконишевые продукты, как Александр Проханов или Валентин Распутин поздних 90-х годов, становятся катастрофически популярны.

Нельзя не отметить, что механизмы продвижения, которые сегодня используют лидеры вещего слова, вполне соответствуют принятым на рынке — от прямой рекламы до удачно спровоцированного скандала. Возможно, писателям несколько проще управлять настроением СМИ, чем коммерческим службам и даже участникам политических баталий. Но есть одна проблема. Слово, а тем более Слово Автора — довольно специфический товар. Подобно банкнотам Центробанка, оно должно быть обеспечено личным запасом эмитента — только в данном случае не золотовалютным, а, если угодно, духовно-кровяным.

В этом отношении российские массовые писатели досадным образом решительно обгоняют так называемых писателей «элитных», «настоящих», «качественных». Очевидно, что слово Дарьи Донцовой — крепкая валюта, подверженная, скорее, неуютной дефляции, чем падению курса. Ещё чутьчуть, и поклонники решительно вознесут её в сонм «учителей человечества», где этой трезвой и умной женщине будет, вероятно, не по себе.

Досадно, конечно, что интеллектуальный рынок России сегодня лишён такого автора, каков, например, у братьев-славян Юрий Андрухович. Ну да Бог даст, отрастёт что-нибудь такое...

У ГРАДУСНИКА ЭПОХИ

— В каких планах имеет смысл разворачивать сегодня тему современного русского писателя как творца Истории? К каким из живущих авторов это определение подходит больше, а кто с ним несовместим?

— При том объёме информации, который на меня валится, я, похоже, слегка пропитался этаким торгашеским цинизмом. Мне кажется, что если говорить о быстром влиянии на современность, об истории-сегодня, то одним из мерил этого влияния является тираж. Просто-напросто тираж. Если книгу прочитал миллион человек, она более значима для современности, чем блистательный экзерсис, доступный десяти высоколобым.

Ещё не так давно считалось, что прямое обращение к народу, к массе неэффективно. Дескать, историю творят элиты и потому точно сказанное негромкое слово ломает эпохе хребет. А потом был изобретён проект «В.В. Путин» и все элиты почти отменились в одночасье. И в сломанный хребет вставили властную вертикаль и тем самым вынудили эпоху к прямохождению.

Мне нравится думать, что Виктор Пелевин действительно многое показывает в современной истории. Но и он не столько стоит у руля, столько смотрит на термометр и выкрикивает показания, иногда сам их не очень понимая, — помните, как в анекдоте про полёт на «кукурузнике»: «Петька, приборы?» — «Пятнадцать!» — «Чего пятнадцать?» — «А чего приборы?»

Говорить же о позиции крупных поэтов мне печально до невозможности. Та брезгливая позиция, которую все пишущие чуть выше среднего уровня дружно заняли к концу 70-х, с ними и поныне. Иногдая всерьёз задумываюсь: могут ли эти люди чистить зубы и заниматься сексом, не испытывая брезгливости? А если могут, то почему в творчестве своём транслируют только эту серую безжизненную эмоцию?

ЛЮБИТЬ РОДИНУ

— Насколько вообще Большая литература имеет субъектное (активное, не-объектное) отношение к Истории? Если даже художнику и не предписано «глаголом жечь сердца», то нельзя же отрицать, что литература, в частности массовая, располагает механизмами воздействия на сознание, в частности и прежде всего массовое, или это не так?

— Так, конечно. Беда только в том, что влияние на массовое или элитарное сознание — это инструмент, а не инстинкт. Как бы «тяпка», а не как бы «дышать». Дышит человек сам, почти в любых обстоятельствах жизни, а тяпкой надо махать — и это утомительное занятие. В поте лица своего, как сказано в одной книге, до сих пор имеющей огромное влияние на массовое сознание.

Чтобы влиять на умы современников, надо, во-первых, стараться управляться c этим инструментом, а во-вторых, знать, чего ты хочешь и куда хочешь двигаться. С этим тоже плохо. Простите мне мою зацикленность на одной фигуре, но давеча в Крыму включаю телевизор и вижу на первом общегосударственном канале украинского телевидения «круглый стол» по проблеме украинской национальной, культурной и политической идентичности. За столом сидят журналист, политолог, экономист и писатель — кто бы вы думали? Юрий Андрухович! Российскому читателю надо пояснить, что это один из главных поэтов Восточной Европы сегодня, единственный наследник Бродского, полностью впитавший и преодолевший его влияние, перешагнувший на следующую ступень. Вот этот же самый поэт, прозаик, публицист, перформансист на «круглом столе» по национальной идентичности с лёгкостью затыкает за пояс и политологов, и экономистов, потому что ему есть что сказать, он знает свою родину, любит её и гордится ею, хочет её позитивно преобразовывать.

Эта традиция в России так пока и не прижилась. Отечественные мастера художественногослова по традиции, заложенной в 60-х годах XIX века, родины терпеть не могут и ничего общего с ней иметь не хотят. Им сказать о стране нечего — и стране до них дела нет вполне взаимно.

ЗАТЯНУВШИЙСЯ СТАРТ

— Отличается ли наш XX--XXI век степенью этого воздействия? Согласны ли вы, что XIX век — последняя большая эпоха, кровно связанная причинно-следственными связями с Большой литературой?

— XIX век был веком изобретения идентичности по всей Европе. Немцы изобретали Германию — от Братьев Гримм до Геббельса. Этот образ формировался почти всегда от противного (а временами — от почти отвратительного). Можно вспомнить, как тесен был образ «немецкого» для Ницше — жал ему, как неразношенные ботинки.

Украинцы изобретали Украину (книга Оксаны Забужко «Шевченковский миф Украины» подробно показывает, как именно это происходило). Русские, во главе с Карамзиным и Владимиром Далем, — Россию. Американцы подзадержались и потому изобретали свою страну до самого конца XX века, находя образцы в Европе.

Этот стартовый период прекрасен тем, что политическое, историческое и художественное творчество шли общим путём. Потом информационный поток разбил их на части. И только титанические усилия советской власти по тотальной идиотизации населения сформировали почву для продолжения этой работы и формирования, в числе прочих, мощной фигуры Солженицына. Его значение для российского языка и исто-риографии России сопоставимо с Карамзиным: может, новых букв и не изобрёл, но язык взнуздал и историю страны написал заново. В этом смысле — да, XIX век был первым и последним веком переписывания истории с нуля, и аттракцион этот был всеевропейским. Только в России он затянулся на слишком долгий срок.

ВАРИАНТЫ МИСТАГОГИИ

— Но не этим ли занимались в первой половине XX века заявившие о своей гегемонии, даже мистагогии, футуристы, а затем и имажинисты, и прочие совсем уже пролетарские, то есть авангардные, течения в литературе? Ошибались ли они и в чём?

— Думаю, именно с этой точки зрения пролетарские писатели ошибались меньше, чем нам сегодня кажется. Они творили в ситуации утраты литературой языка, адекватного читательскому спросу — во всех смыслах. Во-первых, в культурное потребление пришли в большом количестве не слишком грамотные и не слишком культурные люди. Во-вторых, историческая ситуация настоятельно требовала нового языка, новой литературной оптики, новой исторической картины и картины повседневности. Всё, что касается прошлого, у пролетписов получилось плохо, неубедительно. А вот картина посведневности, современности уже в 30-х годах была очень хороша. Это был гибкий и чуткий, влиятельный на живую действительность образ, яркий и адекватный язык, вполне живая магическая практика.

— Есть мнение, что литература в своей магической ипостаси даёт человеку вербальное объяснение других миров. Как это способствует выражению неизмеримости способностей человека, и вообще его саморазвитию? Не является ли одним из лучших способов на этом пути превращение в бренд человека как творца (подобно тому, как и организацию, и страну, и Бог знает что ещё...)

— Литература в своей магической ипостаси не должна и не может ничего никому объяснять. В магической своей ипостаси она творит миры, а оставляет ли писатель приоткрытой дверь между миром своим и нашим, есть ли в его творении достаточно энергии, чтобы влиять на жизнь, зависит от личной духовной свободы, писательского мастерства и ещё тысячи обстоятельств любого магического ремесла. Это и является одной из форм неизмеримости человеческих даров и подобия человека Творцу.

С некоторой натяжкой можно предположить, что мощь созданных миров влияет на процессы личностного брендинга писателя. С другой стороны, на наших ещё глазах опыт очень слабого писателя, но тонкого и парадоксального эссеиста Виктора Ерофеева, бренд которого очень силён при полном отсутствии «магической ипостаси» его творчества.

ВЕРИТЬ ЯЗЫКУ

— Оправданно ли сейчас (ну, или хоть когда-нибудь в прежние эпохи) произношение, написание слова «Автор» с большой буквы?

— Произношение (что непросто) или написание любых вообще слов с большой буквыоправданно в той мере, в какой мы хотим возвести своё высказывание к немецкой романтической философии. Большие буквы в существительных продиктованы немецкой орфографией, а русские всё в том же XIX столетии подхватили эту нехитрую практику, чтобы отделить философские термины от нормальных слов.

Эта практика, как мне кажется, бесконечно мучительна для русского языка — я даже не про Большие Буквы, а про строительство заборов между обыденным языком и языком Значимого Высказывания. Это такая бесконечная игра в метафизические вершки и бытовые корешки. Бытовой язык остаётся болезненно непроработанным, недонасыщенным, недопродуманным, а высокоинтеллектуальные по-строения засыхают, не связанные с живой почвой языка. Ужасно смешно в этом смысле, как в России принимали современную философию в 90-х годах: философы были на всё готовы, лишь бы не пойти вослед за своими коллегами в деле возвращения к языку, погружения в родной язык. Эссе «Ситуация постмодерна», написанное Лиотаром для канадских студентов, детей лесорубов, и именно в силу своей предельной доходчивости сделавшееся всемирным манифестом, в русском переводе оказалось таким сложным, что академические учёные ломались в попытках продраться.

Причём философы здесь просто следовали общей практике российских «профессионалов», говорящих на тайном цеховом языке. Противоестественно и смешно, когда рекламисты в одной стране называют свои приспособления «липучками» и «дрожалками», а в другой их коллеги с умным видом говорят о «стикерах» и «вобблерах».

Мы не верим своему языку, мы стыдимся его всей страною. Говорить порусски сегодня такое же глупое, детское, несерьёзное занятие, как и в пушкинские времена, когда «Руслана и Людмилу» стыдили простонародностью, а дворяне всерьёз поражались предположению, что о любви можно говорить русскими словами.

Мы не верим своей истории, бесконечно переписывая её словно бы с нуля, мы не верим вообще в существование времени, не говоря уже о Вечности. В этом смысле главный русский писатель современности — это академик Фоменко, такой Карамзин наоборот, мрачный демон русского коллективного бессознательного, выпущенный неосторожнойрукой. Он стирает многообразие истории, слизывает его языком, а многотысячная армия его читателей рукоплещет на краю открывающейся бездны — вот вам картина всевластия автора, вполне апокалипсическая и до боли подлинная.

Беседовал Игорь Сид
Судак — Коктебель — Киев — Москва — Тель-Авив — Иерусалим

Дата публикации: 23:27 | 18.07


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.