Главная  |  О журнале  |  Новости журнала  |  Открытая трибуна  |  Со-Общения  |  Мероприятия  |  Партнерство   Написать нам Карта сайта Поиск

О журнале
Новости журнала
Открытая трибуна
Со-Общения
Мероприятия
Литература
Партнерство


Архив номеров
Контакты









soob.ru / Архив журналов / 2004 / Литература. Бренд-стратегии. Прикладная история / Практика

История как жизнь. История как история


Историю России нельзя писать вполслова и читать вполголоса

Дмитрий Шушарин
фонд «Территория будущего»
dshush@rambler.ru
Версия для печати
Послать по почте

Несколько лет назад я принял участие в сборнике «Термидор». Надо было писать о текущей политике, но меня потянуло на рассуждения, связанные с моей первой профессией. Впрочем, почему первой? Пусть кто угодно позиционирует себя как политолога, но я про себя точно знаю: я занимаюсь историей современности, текущей историей, current history. А главным предметом её изучения является отношение к истории самой текущей истории...

КАК ДЕЛА, ГОСПОЖА УЧИТЕЛЬНИЦА?

Ту, сравнительно давнюю статью в «Термидоре» я назвал «Discipula vitae», то есть «Ученица жизни», отталкиваясь от латинского выражения, в коем история именовалась magistra vitae, — то есть учительницей, наставницей жизни. Сделал я это исключительно потому, что всё ещё считаю жизнь первичной по отношению к любому знанию о ней.

Этот краткий мемуар был необходим, дабы оправдать некоторое автоцитирование, которое, возможно, встретится далее в этих заметках. Ну, и для того чтобы отметить: к рассуждениям об истории мне приходится возвращаться примерно этак один раз в несколько лет. Чаще не получается, да, может, и не нужно. Хотя другие это проделывают.

У людей, причастных к гуманитарным технологиям, я встречал, на первый взгляд двойственное, а на самом деле тождественное в своих противоположностях отношение к истории. Взглянешь на иной текст — так там на странице раз пять слово «история» и все с прописной буквы. Я так только одно слово пишу, понятно какое, тем более что теперь это формальное орфографическое требование, несколько задевающее, как мне известно, принципиальных атеистов. А тут явная сакрализация, графически обозначенная. А начнёшь в текст вчитываться (вообще очень часто — занятие бесполезное, хотя порой и забавное), и обнаружишь, что там и в самом деле присутствует некая История с прописной буквы, куда трудно попасть, но надо. Чуть ли не мера всех вещей.

А другая противоположность — это заявления некоторых политтехнологов об истории как отчужденной реальности, никому не интересной и прикладного значения не имеющей. Характеристика вроде бы уничижительная, ан, нет, если внимательно присмотреться и подумать (последнее тоже часто бывает лишним, но иногда — занимательным). Ибо получается тоже нечто вне нас находящееся, потустороннее, инобытийное.

ГЕКУБА И ОБЩЕСТВЕННОЕ СОЗНАНИЕ

Но это всё о людях умственных. А есть ещё и нечто, именуемое красивым словом «мейнстрим», сиречь главный поток общественного сознания. Которому вроде до истории дела нет — что ему Гекуба? — точнее, не должно быть, раз она отчужденная реальность, а поток мчится себе, куда захочет. Или не мчится, а так, ползёт через запруды и омуты. Вот только непонятно, почему столь успешен бизнес на историческом чтиве? Да и не только чтиве — и качественные книги весьма популярны.

Правда, популярность и академизм, как правило, вещи несовместные. И дело тут не в том, что профессионализм историка не часто включает в себя владение литературным языком, хотя и это весьма существенно. Главное — это сосуществование исторической науки с тем, что можно назвать историческим знанием.

Вот об этом я и писал в той, «термидориаской» статье, где лишь обозначил этот разрыв. Разумеется, разрыв не трагический, не ужасный, но весьма существенный для русской и российской самоидентификации — национальной, исторической, личностной.

А что же в других странах? Собственно, принципиально то же самое. Но обстоятельства разные. Не те, что у нас.

Начнём с науки. Её просто больше, и она разнообразнее. С этим ничего не поделаешь — десятилетия советской власти создали колоссальное отставание не только от исторической мысли, но и от качественных достижений плюралистического развития исторической науки, но и просто от количества работ, школ, исследователей. На Западе исторической науки просто больше — разного качества, разного уровня, разного влияния.

А вот исторического знания, пожалуй, меньше. Там история — действительно отчужденная реальность, которой, как потусторонним миром, люди, живущие сегодняшним днем, не интересуются. Для этого есть профессиональные специалисты по инобытию, вроде священников, которые после «расколдования мира» (Макс Вебер) начисто потеряли функции жрецов и магов. Коммерчески историческая тема, конечно, успешна, но...

Вот в том-то и дело, что обращение к истории по обе стороны Атлантики, будь то французские исторические романы, голливудские блокбастеры или британские телесериалы, призвано напомнить о единстве существующих гражданских наций, скреплённых и общностью ценностей, и мощью институтов.

У нас же, как ни верти, даже историческая коммерция всегда имеет партийный налет. Это всегда спор с кем-то о том, как следует развиваться нации, от какого наследия отказываться, а по поводу какого — судиться друг с другом и с иными народами.

И уж что точно: оживление интереса к истории есть верный признак близких политических перемен. Достаточно вспомнить, с чего началась перестройка.

С ЧЕГО НАЧАЛАСЬ ПЕРЕСТРОЙКА

В самом деле, ведь существует какое-то обобщающее название для всего того, что тогда происходилои во что были вовлечены (если не в первую, то далеко не в последнюю очередь) историки. Номенклатурные и не очень, из академической среды и из литературной, профессионалы и дилетанты.

В историков превратились почти все — необходимость хоть как-то поучаствовать в создании нового исторического знания ощущалась как первостепенная. На изящных искусствах это сказалось самым дурным образом. Книги, пьесы, фильмы, картины стали оцениваться исключительно с точки зрения того, как там были «расставлены акценты» (ненавижу, ненавижу этот аппаратный штамп, но ведь точнее не скажешь!). От всех требовали самоопределения: ты за большевиков или за коммунистов.

Всё это некоторым умными людьми было названо «поисками исторической легитимации». Пожалуй, применительно к власти это верно, но только если считать подобные поиски частью общего кризиса идентичности.

Между тем повышенное внимание к прошлому, строго говоря, не совсем нормально ни для человека, ни для нации. Жить воспоминаниями в принципе невозможно: даже если живёшь ощущением уже прошедшего счастья, тем самым выражаешь сомнение в возможности счастья будущего. А уж в перестройку вспоминали не счастье.

Вспоминали, да недовспомнили. Гигантское и длительное словопрение ни к чему не привело. Нация не сформировала новую аксиоматику и аксиологию, не выработала новый конвенционализм. Прошлое не было сведено к набору консолидирующих клише, сосуществование в Москве проспекта Андропова и проспекта Сахарова не стало символом нового национального качества. Прошлое осталось открытым и не завершённым.

А будущее так ещё и не открылось...

В девяностые годы историки впали в депрессию. Ещё недавно они блистали на трибунах и страницах, но выяснилось, что никого они особенно не интересуют. Пришлось возвращаться к научным занятиям, которые более не приносили доходов, достаточных для многословного безделья.

Причем — и на этом я настаиваю — финансовый провал академической науки применительно к истории был вполне справедливым. Ответить на знаменитый вопрос Юза Алешковского: «Чего же ты такого наработал, падла?» — большинству было нечем. Что, впрочем,не мешало академическому сообществу все девяностые годы рапортовать о достижениях. Планы по валу, по листажу выполнялись и перевыполнялись. Вот только если в последние десятилетия советской власти вал составляли в основном коллективные монографии, то теперь пришла пора учебников, школьных книг для чтения и популярной литературы.

Казалось бы: ура, товарищи! — как орёт ржавый громкоговоритель в Волобом. Но тут сошлись две крайне негативные составляющие.

Первая — это состояние академического сообщества, где даже свободолюбивые прогрессисты были людьми крайне... Ну, скажем, ограниченно креативными, особенно в том, что касается понимания общественных потребностей и вкусов.

Вторая — это странное состояние общества, когда вроде бы произошёл переход от битвы за историю к битве за выживание, но при этом с историей непонятно что делать.

Хуже всего пришлось школьникам и студентам. Учебники ещё туда-сюда, хотя в основном беда, конечно, причём независимо от идеологического подтекста (всегда, всегда отслеживаемого). Но уж тесты! Несколько упрощая: ученикам предлагают, например, определиться с «прогрессивностью» или «реакционностью» (слова-то какие!) реформ, скажем, Витте, но не с их содержанием или датами.

Дело не в том, чтобы собрать в учебниках набор казенных национальных ценностей. И не в том, чтобы забить голову детям именами и датами (кстати, у учёного — историка, как правило, плохая память именно на даты — он всегда знает, где и что можно посмотреть). Но в том, чтобы все-таки дать представление о канве российской жизни в контексте мировой. И для этого вовсе не нужен единый государственный учебник. Нужны здоровые мозги у тех, кто учит и воспитывает, их выход за пределы корпоративной ограниченности.

Прежде всего, это отказ от жреческого статуса и от отношения к истории как к инобытию. Она здесь и сейчас. Она переживается и учителями, и учениками.

Об этом я уже писал в середине первого путинского срока. С тех пор кое-что изменилось. Стали клеймить некоторые учебники истории, сетовать, что ничему хорошему они не учат. Но проблема не в этом — из них хоть что-то просто узнать затруднительно. Впрочем, об этом я уже говорил. Каки о том, что повышенное внимание к истории — признак чего-то надвигающегося в большой политике.

СКРОМНОЕ ВОЗДАЯНИЕ ГЕРОЮ

В России любые, даже скромные перемены во власти требуют исторической легитимации. И, как всегда, предложения общественному сознанию новых героев.

Но вяло это как-то делается, что само по себе характерно. И герои также вполне характерные. Рассмотрим одно такое предложение, чтобы эти заметки не выглядели беспредметными. Историям это противопоказано.

В стране попытались отметить девяностолетие Юрия Андропова. Не шумно, но заметно. Это весьма любопытно с политико-культурной точки зрения: и не столько поиск властью образцов для подражания (это было бы слишком просто), сколько исследование вопроса: а кого, собственно, резонно предлагать стране в качестве национальных героев. И, думается, по общему направлению поиска уже можно судить о том, на что и на кого ориентируется новый политический класс.

Так вот, это не «ленинские нормы» — с ними связано интеллигентское прекраснодушие. Это не сталинизм — слишком опасно для самих себя. И уж, конечно, с Никитой Сергеевичем никто не хочет иметь ничего общего.

Иное дело — Юрий Андропов. Он привлекателен тем, что в принципе имел только одну цель: любой ценой вырваться из по большому счёту «области жизни бедных людей». К этому стремилось и всё «поколение Андропова», и те, кто хотел убежать из питерских коммуналок и панельных новостроек в семидесятые годы. При этом им казалось, что для достижения этих целей идеология — причем любая — им уже не слишком нужна.

Слова об «области жизни бедных людей» — цитата из «Мелкого беса» Фёдора Сологуба. Андрей Битов предложил както совсем иную, отличную от общепринятой, трактовку «Бесов» Достоевского. Мол, Фёдор Михайлович придал бесам форму, поставил зеркало, позволил осознать силу. В самом деле, инфернальность — это нечто большое и привлекательное. Нет бы посмеяться, а он ужаснулся. И внушил им, что они могут потрясти основы.

Сологуба, кажется, ни в чём таком не упрекали. «Мелкий бес», он и есть мелкий. Но заголовок его романа не зря отсылал к достоевской эпичности, к большому стилю в изображении зла. Потому что исторически— культурно-исторически и политико-исторически — замена просто бесов в России мелкими бесами таит огромную опасность.

Я вот о чём. И в России, и в Германии, и в Италии тоталитаризм устанавливался в больших формах, поначалу вовлекая в процесс своего становления массы, вдохновляя их, соблазняя... Этого отцы-основатели тоталитарных образований не боялись. Как могло быть в Германии и в Италии при смене поколений вождей, сегодня, кроме писателей, никто не знает, и гадать об этом нечего. Но мы знаем, как это было в России, где сменилось несколько номенклатурных поколений.

К последнему принадлежал Юрий Андропов, чьё девяностолетие отмечалось в июне 2004 года. И чьё отличие от тех, кто пришёл в Историю в середине восьмидесятых, заключалось в том, что последние, несмотря на все свои должности, возможности и популярность, оказались не в состоянии вдохновлять массы и вести людей куда бы то ни было сколько-нибудь длительное время. Даже соблазнять их толком оказались не способны. И потому отвергли большой имперский стиль и принялись мельтешить на том, что им досталось.

За много лет до того Юрию Андропову довелось возглавить ведомство, которое должно было гарантировать кремлёвским старцам безбедное существование и тихий уход в покое и достатке. А затем вслед за смертью Брежнева предстояло возглавить партию — сиречь государство, продолжить начатую Леонидом Ильичом «борьбу за мир» в Афганистане (впрочем, дольше всего СССР воевал там при Михаиле Горбачёве), стать на склоне лет наследником Красного проекта — бесовщины революции и большого террора! И уйти с корабля, по сути, последним...

Показательно: юбилей последнего из больших вождей не претендовал на большой стиль. Памятник в Петрозаводске, планы на монумент в Москве, стипендия в академии ФСБ и юбилейный фильм на Первом канале — конечно же этого мало, чтобы внятно рассказать, зачем он — этот герой, «что он сделал, кто он и откуда?». Да и вопрос такой не прозвучал. Вот это — самое грустное.

* * *

Я, собственно, и не об Андропове даже грущу. А о том, что снова русский народ и российский социум остались без исторического знания, адекватного национальным и социальным потребностям! Отом, что историю у нас так и не делают историей, прошлое — прошлым, героев — героями, а стерв — стервами. Даже если очень хочется кого-то прославить, то способы выбираются совсем уж опасливо серые, и а слава возносится вполголоса.

То ли дело в перестройку?! Тогда клеймили — но хоть в полный рост!

Или в славные девяностые, когда о героях и истории думали лишь единицы, а кричали совсем о другом.

Неужели это надолго — невнятица в речах, утлость атрибутики, затрапезность церемониала, вечная оглядка: с одной стороны, конечно, так, но с другой...

И, в конце концов, от кого и от чего это зависит? Нужен ли ответ? Да, нужен. Хотя, казалось бы, и так всё ясно.


Добавить комментарий

Текст:*
Ваше имя:*
Ваш e-mail:*
Запомнить меня

Комментарии публикуются без какой-либо предварительной проверки и отражают точку зрения их авторов. Ответственность за информацию, которую публикует автор комментария, целиком лежит на нем самом.

Однако администрация Soob.ru оставляет за собой право удалять комментарии, содержащие оскорбления в адрес редакции или авторов материалов, других участников, нецензурные, заведомо ложные, призывающие к насилию, нарушающие законы или общепринятые морально-этические нормы, а также информацию рекламного характера.






Литература. Бренд-стратегии. Прикладная история
Тема номера
Logo-Yesss!
Дмитрий Петров
Литература и история на клинке времени
Редакция «Со-Общения»
Путь букв по следам брендов
Ширхан Павлов
Дружба мушкетеров при живых королях
Сергей Переслегин
Русская литература и государство в новом веке
Александр Гаврилов
Корпорация «Литератор»
Игорь Сид
Со-Общения
Со-Общения
Актуальный сюжет
Добро пожаловать на светлую сторону!...
Бренд & газ
Екатерина Коляда
Как поймать дух бренда
«Агентство эффективной культуры»
Практика
Паттерны связности в океане истории
Алексей Ситников
Brand-intrigue
Джон Долтон
Тренинг-фабрика подвига
Руфина Копылова
Развитие-шаг за предел реальности
Николай Ютанов
История как жизнь. История как история
Дмитрий Шушарин
Оперативный простор
Смешная история
Наталья Фомичёва
Гуманитарные технологии средних веков
Алексей Ширшов
Государство, созданное литераторами
Антонина Воронкова
Генератор и поле битвы брендов
Словесники
Евгений Лукин
No Logo = No Future
Общество спектакля занавешивается
Слово о слове
История чёрного охотника. Буква и приклад


e-mail: info@soob.ru
© Со-общение. 1999-2018
Запрещается перепечатка, воспроизведение, распространение, в том числе в переводе, любых статей с сайта www.soob.ru без письменного разрешения редакции журнала "Со-общение", кроме тех случаев, когда в статье прямо указано разрешение на копирование.