Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2004/6/op/0


Смешная история

Лекарство сродни оружию в том, что предполагает уничтожение противника (в лице вирусов и болезнетворных бактерий). А если, как в работах Владимира Мочалова, это оружие / лекарство направлено на лицо, наделённое властью? К чему приводит такое использование карикатуры, что /кого уничтожает и что / кого лечит? Выставка «Образы, Портретная революция Владимира Мочалова» в Московском музее современного искусства стала поводом для ответа на этот вопрос. В тексте, вызванном образами Владимира Мочалова, — о влиянии смешного на истории серьёзных людей.

Лекарство сродни оружию в том, что предполагает уничтожение противника (в лице вирусов и болезнетворных бактерий). А если, как в работах Владимира Мочалова, это оружие / лекарство направлено на лицо, наделённое властью? К чему приводит такое использование карикатуры, что /кого уничтожает и что / кого лечит? Выставка «Образы, Портретная революция Владимира Мочалова» в Московском музее современного искусства стала поводом для ответа на этот вопрос. В тексте, вызванном образами Владимира Мочалова, — о влиянии смешного на истории серьёзных людей.

Сравнение карикатуры с лекарством не ново. Не ново и её сравнение с оружием. Первое открывает широкую перспективу «терапевтического» и «освобождающего» воздействия смеха. Второе связано с древней традицией «политической карикатуры», обычно исполнявшей заказы власти по разоблачению её врагов. Целебные свойства смеха давно известны, научно подтверждены и документированы: «человек, рассмешивший смерть» (выздоровевший вопреки прогнозам врачей в результате просмотра огромного количества комедий) вошёл в книгу рекордов Гиннесса. Обратная сторона «излечения» — способность смеха разрушать сложившиеся взгляды на жизнь и стереотипы поведения. В процессе такого «лечения» происходит трансформация сразу всех участников процесса: и того, кто смеётся, и того, над кем смеются. А если «тот, над кем смеются», в этот момент не «пациент», а «враг»? В одном из своих интервью выдающийся советский карикатурист Борис Ефимов, которого Гитлер когда-то приказал «найти и повесить!», говорит: «В своё время карикатура была оружием. Наступательным, целеустремлённым, направленным на врагов страны. Сейчас другая обстановка, мы ни с кем не враждуем».

Юмористические картинки не ставят перед собой других «критических» целей, кроме возможности «безобидно выставлять странности нравов или обычаев»1. Сатирические картинки демонстрирует изъяны и пороки. Персонажи политической карикатуры смахивают на видения кошмарного сна. «Думаете, приятно было в годы войны всё время рисовать морды фашистов?!» — восклицал Борис Ефимов. «Восставшими из ада» на выставке «Портретная революция» предстают Берия (голый и волосатый, со звездой героя, прикрывающей гениталии), Сталин (с волчьими ушами), Дзержинский (с зашитым ртом и тенью Сталина за спиной).

ОТ МАСС-МЕДИА К МУЗЕЯМ. И НАОБОРОТ

«Портретная революция Владимира Мочалова» уводит карикатуру со страниц СМИ в пространство музея, придавая ей форму Большого искусства, вступившего в незаконную связь с карикатурой. Законы жанра здесь неожиданно нарушены любовью к живописи. Благодаряэтому в портретах присутствует широкий диапазон стилевых приёмов — от реализма до экспрессионизма и сюрреализма. Не приобщается ли карикатура, таким образом, к «бесполезности» актуального искусства? Поскольку целью данной статьи не является искусствоведческий анализ, то вопросы формы и смысла упоминаются только в связи с технологиями социального действия. И эти технологии начинаются с места действия. Часть «Очень Важных Лиц» теперь могут встретиться на вернисаже и посмотреть на реакцию друг друга. Художник выступает в роли Незнайки, любующегося произведённым эффектом.

Реалистичен портрет Путина, в нём отсутствует аллегорическая риторика, свойственная портретам других политиков. У деятелей культуры на первом плане психологические особенности, с отклонениями в сторону шаржевой стилистики. Ряд изображений приближается к языку детской иллюстрации — игрушечно безобразными куклами выглядят Гитлер с собакой, Ленин с кошкой, Сталин с маленькой девочкой, лицемерность их добродушия вскрывает фон, например попираемые Лениным люди. «Враг» узнаваем, выставлен в смешном виде, символически уничтожен, выглядит не страшным и нравится публике. Современные герои либо экспрессивны (портреты Тайсона), либо сюрреалистичны (Чубайс в виде лампочки, Гайдар — воздушного шара).

В целом, как и положено, к представителям кино, спорта и телевидения автор подходит с юмором, а к представителям политики — по-разному. Одни удостаиваются обличительной сатиры (как Лужков в образе стриптизёрши), другие — психологических характеристик (как разъярённый Ельцин или грозящий кулаком Хрущёв).

Технологию Владимира Мочалова можно назвать «критическим сюрреализмом», демонстрирующим нам иллюстрации к изнанке Коллективного Бессознательного Мифа о Них — Очень Важных персонах. Автор карикатуры предоставляет открытое диагнозу сообщение, выступая в традиционной для художника роли медиума, транслирующего некоторые частные наблюдения.

В СССР карикатурист исполнял делегированные ему функции власти. Но постсоветская власть, озабоченная насущными материальными проблемами, временно выпустила из рук «оружие политической борьбы». Оставленный без внимания и опеки высокой цензуры карикатурист вынужден самостоятельно вырабатывать и удерживать жесткую позицию по отношению к тому, о чём он высказывается. Как и политик, он действует так, словно знает, кто (с его точки зрения) прав, а кто виноват, но в отличие от политика у него нет поддержки партийных товарищей.

Люди, на карикатурах изображённые, не более реальны, чем маски комедии, — они же фантомы коллективного бессознательного. Эту догадку подкрепляет их нарочитая мультяшность — большие головы, фантастические детали и ситуации. Демонические волчьи ушки Сталина явно пришли из мира волшебных сказок и голливудских фильмов. История — фикция, и её герои — фантомы. Вот первый терапевтический эффект постсоветской карикатуры. Лица узнаются только благодаря масс-медиа (в настоящее время главным образом телевидения). И, как герои масс-медиа, они любимы, ненавистны и безопасны.

Сёрфинг на волнах этой любви-ненависти — привилегия «другого искусства». Начиная с поп-арта искусство Запада, изменив своему элитарному предназначению, отдалось подражанию образцам массовой культуры, а неофициальное искусство советского лагеря — пародированию штампов официальной идеологии. В. Комар и А. Меламид, придумавшие соц-арт, занялись производством альтернативных идеологических клише, подрывая идеологию изнутри её собственного языка. Подписали своими именами лозунг «Вперёд к победекоммунизма», аннулируя уникальность авторской позиции. Изобразили себя в виде портрета вождей (двойной профиль в стиле иконографии Ленин — Сталин), отождествившись тем самым с главными сакральными фигурами советского пантеона. Провернули через мясорубку газету «Правда» и жарили из неё котлеты, поедание обыгрывало мотив идеологического «причащения». В общем, вместо позиции внешнего критика заняли позицию «включённого наблюдателя», погружающегося в объект наблюдения вплоть до отождествления с ним. Но только как с одной из масок, которые автор-персонаж меняет с не меньшим увлечением, чем женщина наряды.

МИККИ-МАО И ЧЕ БУРАШКА. КО-БРЕНДИНГ

Ироническое отождествление с персонажем производит сомнительное ликование по поводу уничтожения идентичности, игровое переживание смерти в новом персонаже приводит к последующему веселью / воскрешению.

Как показано Бахтиным на примере карнавала, смеховая культура — это когда высокое и низкое меняются местами. А карнавал происходит перед постом — временем символического умирания, то есть смех дает возможность символически воскреснуть. Чтобы возродиться, необходимо умереть — вернуться в «оплодотворяющий хаос материально-телесного низа»2. Связь юмора со смертью прослеживается и в этимологии слова (юмор — умора — умереть). В революционной риторике европейских интеллектуалов активно использовалось аналогичное карнавалу понятие — Потлач, по названию восходящее к религиозному празднику индейцев, во время которого происходит ритуальная жертвенная трата (бессмысленное с точки зрения житейской логики уничтожение ценностей). Смех тоже девальвирует привычные ценности, переворачивая их с ног на голову. И в этом смысле смех конечно же оружие. Это его орудийное происхождение прослеживается уже в палочном характере комедии. Коронование карнавального дурака — удар палкой по голове. Аналогичный светский ритуал — посвящение в рыцари (удар мечом) — символизировал смерть. Возможно, смех — оружие ритуального посвящения, после которого начинается новая жизнь в изменённом мире.

От понимания скрытого смысла, свернутого в смешном, недалеко до просветления: недаром сюжеты многих анекдотов, как и волшебных сказок, восходят к древнему тайному знанию и представляют собой разновидность эзотерического языка (например, анекдот о пьяном, потерявшем ключи, — древняя суфийская притча о дервише).

Пока клонирование ещё не достигло промышленных масштабов, рождённым и выращенным в традиции семейных отношений от Фрейда никуда не уйти. Мы нуждаемся в фигурах власти и нуждаемся в освобождении от них. Кумиры, вожди и звёзды удовлетворяют эту фундаментальную потребность. Культовые герои порождают культовые анекдоты. Через символическую смерть личности в персонаже анекдота восстанавливается растраченная высокой идеологией харизма. Любимейшими образами массовой культуры становятся герои современной истории. Никто не забыт — индустрия искусства производит весёлых (или печальных) мутантов кобрендинга: Че Бурашку и Микки–Мао.

Художники А. Виноградов и В. Дубосарский схожи с карикатуристами в популярности своего творчества, но отличаются показным служением вкусу постсоветской публики. Они масштабно изображают фетиши массового сознания, например «Шварценеггер и дети». В серии эротических картин для новых русских эстетика солнечного соцреализма помножена на абсурдный сюжет. Авторы иронично возвеличивают нового героя — потенциального потребителя, с предполагаемым вкусом которого отождествляют и себя. Совмещение несовместимых образов превращается в райский китч — красоту, как воплощение мечты и автора, и потребителя. Апофеозом этого «служения народу» стало изображение самой великой личности всех времён и народов — «Явление Иисуса Христа в Москве».

Постидеологическая карикатура и постидеологическое искусство имеют общую черту — они пытаются выживать после исчезновения большой советской идеологии.

МЕРЦАЮЩАЯ РЕАЛЬНОСТЬ СМЕЮЩИХСЯ ЗУБОВ

Карикатура — срединный путь, в котором необходимость искажения реальности находится между нравоучительностью рассказа и безусловностью показа. Актуальное искусство ещё ближе к абсурдистскому показу. На любой вопрос можно ответить ударом посоха (который, как и слово «х.й» — предел всякого возможного обозначения).

«Токусан часто выходил читать проповеди, размахивая длинной тростью, и говорил при этом: «Если вы произнесёте хоть слово, то получите тридцать ударов по голове; если вы будете молчать, то этих тридцати ударов вам также не избежать» (Судзуки). В классической «площадной» комедии (ведущей происхождение от подражания развратным спутникам бога вина и веселья Диониса) удары — вещь обязательная, да и в современной киноиндустрии тоже. Удар палкой — грубое действие, призванное открыть глаза на реальность как на «другую» реальность.

Что и какими средствами делает художник со зрителем, таким образом интерпретируя историю ХХ века через шаржевые портреты его главных героев и злодеев? И карикатура, и актуальное искусство, и анекдот подменяют культ личности культом персонажей. Культ Брежнева — героя анекдотов подрывает культ Брежнева — главы правительства. Комическое преображение Великих людей, вызывающее смех, — средство отказа от прежних масок.

Великая личность, превращённая в предмет культа, не несёт ответственности за действия своих поклонников. Народность хоббитов — это реальность не так давно прошедшей переписи населения. Церковь джедаев, чуть было официально не зарегистрированная в Австралии, — реальность действий фанатов культового фильма. Игра создаёт альтернативную историю. Все вопросы к «Матрице». Адепты уничтожения образов массовой культуры посредством их возрастающего употребления предоставлены самим себе в одиноком путешествии по виртуальным мирам. «Я хочу сказать, когда и как ты, наконец, достиг Икстлана? Оба они тут же расхохотались», — пишет Карлос Кастанеда. Смех объединяет «избранных» и «других» в экстазе пограничных состояний сознания и тела. И объект, и субъект насмешки попадают в изменённое (благодаря смеху) поле культуры, где происходит инициация — рождение автора, персонажа и зрителя и начинается новая в символическом плане история.

Дата публикации: 11:49 | 23.07


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.