Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2004/5/subject/1


Человеческий капитал

Взгляд странной Птицы, парящей не только в пространстве, но и во времени, позволяет нам обрести новый взгляд на себя и современность – взгляд из Истории. Взгляд из пространства, в котором рабы в Римской Империи на первомайской демонстрации вовсе не обязательно должны нести лозунги «Да здравствует феодализм – светлое будущее всего человечества». Иначе говоря – эта Птица избавляет нас от опасного эффекта «обратной перспективы», искажающего наше понимание истории за счёт иллюзии того, что мы смотрим на Историю не глазами её современников, а своими, всё «понимающими» (якобы) глазами.

Если История – не более чем гигантский «тренинг», гигантская «Образовательная программа», предназначенная образовать Человека, то образ Истории приобретает системность, а её этапы становятся подобны друг другу. Овладевая собой, освобождая себя от машинального и стереотипного, через овладение машинами и стереотипами, «не влипая в реальность – и не отрываясь от неё», человек преобразует натуру в культуру и порождает всё большее число граней человеческого капитала.

Разными формами инфраструктуры предназначения человеческого рода предстают тогда перед нами и аристократический одаль  – родовое земельное владение; и финансовый капитал, накапливаемый родом из поколения в поколение. Отсюда недалеко и до «человеческого капитала»: способности человека к «владению собой» и к «использованию себя» во благо предназначения.

Человеческий капитал невозможен без рефлексии – способности смотреть на себя как бы «со стороны», способности ставить себе цели и задачи с точки зрения внешнего наблюдателя.

Когда мы обсуждаем элиту как тех, кто приватизирует обременения – и уже для исполнения этих обременений наделяется прибылями, мы утверждаем, что и аристократические земельные владения, и финансовые капиталы, и человеческий капитал возникают как легитимные и институционально значимые явления лишь «на растяжке» между прибылью и обременением. Именно об этих владениях «новых владетельных родов» - не только в финансовой области, но и в области «человеческого капитала», мы писали в прошлой редакционной статье.

«Человеческий капитал» становится таковым лишь тогда, когда он введён в рамки предназначения.

Кризис России конца ХХ-начала XXI века, это - прежде всего - кризис предназначения. И новые возможности этого кризиса таятся в поиске предназначения Русского Мира в Мире Миров, а значит – и в новом качестве человеческого капитала России.

Был ли русский кризис конца ХХ века продуктивен? В актуальном масштабе – не принято отвечать на этот вопрос утвердительно: кризис превратился во «всероссийское алиби» для разновеликих отступлений от персональной ответственности.

«Это не я продавал оборудование завода на металлолом – просто в стране свирепствовал экономический кризис». «Это не я не выплачиваю зарплаты – просто в стране свирепствует экономический кризис». «Это не я отказываю государству в уплате налогов - просто в стране свирепствует экономический кризис». «Это не я голосую за неизвестно кого: просто в стране свирепствует экономический кризис». «Это не я, приватизируя прибыли, отказываюсь от обременений – просто в стране свирепствует экономический кризис».

Перечень таких ролевых поведенческих моделей можно продолжать: очевидно одно – кризису подверглась сама структура представлений о должном, система представлений о человеке.

Возникает вопрос – не коренился ли кризис, прежде всего, в разрушении старых ультраструктур (системы норм и правил, рамок и представлений) человеческой деятельности. Одновременно не было тех субъектов, которые могли бы проектировать новое ультрастуктурное строительство.

Ультраструктуры русской связности если и не разрушены окончательно – то глубоко уязвлены. И требуют восстановления.

Однако у этого кризиса есть и другая сторона.

Послевоенное германское (или японское) экономическое чудо было ретроспективно объяснено аналитиками как следствие того, что все старые промышленные инфраструктуры оказались частью уничтожены войной, а частью -вывезены в качестве репараций – и немцам (японцам) удалось (хотя принято в этом случае говорить – «пришлось») начать создавать новую промышленность «с чистого листа», на зачищенных и потому свободных площадках.

Похожим образом может отнестись будущий аналитик и к России: в эпоху, когда нематериальные ресурсы, intangible assets, становятся ключевыми ресурсами экономики – идеологическая разруха и культурный кризис могут восприниматься как новые возможности для строительства обновлённой идеологической и культурной модели. Если в современной экономической реальности потребляются стили и образы жизни, поведенческие и даже деятельностные модели – то опыт разрушения прежних моделей может стать важным основанием для  понимания того, что эти модели в принципе могут быть порождаться, конструироваться, развиваться. Именно такой взгляд на кризис позволяет нам утверждать о том, что гуманитарные технологии – технологии, происходящие из гуманитарных наук и работающие с правилами и рамками поведения и деятельности людей – могут оказаться одной из ключевых индустрий русской перспективы.

Что же происходит сегодня?

В изложении признанных на Западе теоретиков управления, ситуация в общих чертах, выглядит следующим образом.

Люди трудятся полный рабочий день на определённую организацию и зависят от неё, потому что она обеспечивает им средства к существованию и возможность карьеры.

Между тем, люди – это подчинённые, как правило, не обладающие достаточным уровнем квалификации либо вообще не способные качественно выполнять порученную работу.

Но отдают ли себе отчёт теоретики управления, следующие концепциям представленным в этих двух положениях, что заведомо ограничивают возможности человека вовлечённого в интеллектуальный (да и не только) труд? И не в этой ли специально подчеркнутой заведомой ограниченности кроются истоки сегодняшнего кризиса менеджмента как сферы деятельности? Не в том ли они, что в приведённых выше конструкциях американского гуру Питера Друкера и других теоретиков нет места предназначению?

Питер Друкер утверждал: «работники умственного труда владеют своими средствами производства, т.е. своими знаниями. Это абсолютно портативный и чрезвычайно ёмкий вид основного капитала. Поскольку работники умственного труда владеют своими средствами производства, они очень мобильны. Обязанность менеджмента заключается в том, чтобы сохранять основной капитал и приумножать его…».

Не вступая в спор, зададимся, тем не менее, вопросом: в ситуации, когда та или иная корпорация – фирма, служба, со-общество, страна, ставит перед собой задачу быстрой и эффективной капитализации - исчерпывается ли обязанность менеджмента манипуляциями только лишь с интеллектуальным капиталом? Достаточно ли «сохранить» и «приумножить», или ужно ввести ряд других позиций, позволяющих обеспечить решение поставленной задачи?

Например – утверждение и признание ценностей корпорации всеми, кто имеет к ней отношение. Осознание её членами (сотрудниками, соратниками, гражданами) принадлежности к ней не на уровне рабочей силы, продающей знания и навыки (пусть уникальные), но на уровне общего видения и разумения общей высокой миссии, разделённой всеми, кто входит в корпорацию.

Иными словами – подлинная капитализация амбициозной корпорации требует от неё предназначенности.

Ибо в этом случае, достигать поставленных ею целей и задач будут уже не сотни, тысячи или миллионы бессвязных людей (в лучшем случае зарабатывающих таким манером свои деньги и делающие карьеру, а в худшем – вообще не понимающих, ни что они делают, ни зачем и почему здесь находятся), но те же самые сотни, тысячи и миллионы, которых объединило нечто неизмеримо более значимое, чем материальное благополучие и удовлетворение от статусного роста. Осознание корпорацией и её членами (независимо от их ранга или заслуг) своей предназначенности, превратит их в тот  человеческий капитал, без которого вряд ли вообще возможно успешное преодоление рисков и вызовов, которыми изобилует современное экономическое, социальное, политическое и культурное пространство.

При этом, очевидно, что такие ценности, такое видение и такая миссия не могут быть навязаны указанием руководства, как не могут родиться и реализоваться произвольно, сами по себе.

Можно было бы заявить, что кропотливый, квалифицированный, ответственный и целеустремлённый труд по их воцарению – есть предмет деятельности профессионалов оснащенных всеми необходимыми инструментами.

Но ведь и этого мало!

Мало потому, что если такая деятельность не будет осуществляться в рамках специальных проектов, в которых в полной мере участвуют элиты самих этих корпораций, то работа даже самых квалифицированных внешних специалистов – консультантов, социальных дизайнеров и инженеров, архитекторов бизнеса и поэтов инновационных индустрий, останется работой посторонних. И значит - не даст желаемых и ожидаемых результатов.

Стоит ли после этого удивляться примерам провальных программ реструктуризаций компаний, реорганизаций учреждений и перестроек государств? В таких случаях уместно одно весьма справедливое наблюдение: сколько бы «mission statement’ов», этических кодексов, уставов и законов не предложили внешние специалисты корпоративным элитам, если они произведены без полноценного участия этих элит, то в большинстве своём отторгаются со-обществами, жизнь которых, казалось бы, должны организовывать, и деятельностью которых должны управлять.

Но если упомянутые элиты и мастера гуманитарных технологий создают их вместе, будучи объединены общим видением целей и средств их достижения, шансы на успех возрастают многократно.

Но почему?

Во многом потому, что сообщества лишенные или не знающие своего предназначения несравненно менее управляемы и эффективны, чем сообщества предназначенные.

Но - вернёмся к капиталу… А точнее – к капиталам.

В исчислении рыночной стоимости как человека, так и корпорации, особую роль сегодня играет не столько текущее, сколько ожидаемое (прогнозируемое и просчитываемое) состояние дел, степень влиятельности и включённости в значимые коалиции (не обязательно - чисто экономические), наличие признания и авторитета, лидерство на рынке, творческий подход, устойчивость по отношению к текущим и будущим рискам, способность кардинально пересматривать и менять тактику, разрабатывать, осуществлять, а случае необходимости – корректировать стратегию.

Но даёт ли обладание этими качествами отдельному человеку или корпорации

гарантию высоких темпов и значительных объёмов капитализации?

Достаточно ли грамотно сочетать экономические, политические, культурные и идеологические задачи и способы их решения в рамках единой стратегии, чтобы успешно управляя людьми, их сообществами и целыми обществами, всегда достигать поставленных целей?

Обеспечивает ли даже исключительное чутьё и виртуозное умение анализировать и прогнозировать развитие событий, способность всегда использовать неизбежные кризисы как пространства новых возможностей для реализации собственных стратегий?

Могут ли элиты развиваться, обновляться, обретать ещё большие меры власти и доли собственности, не развивая и не обновляя общество, не увеличивая непрерывно свои материальные и нематериальные активы за счёт увеличения человеческого капитала?

Видимо, уже мало даже и этого – просто знать, что можно реализовать такую стратегию развития, в которой общество, страна, государство, народ, элиты, новый класс являются ничем иным, как подразделениями единой и мощной корпорации, со всеми вытекающими из этого ценностями, обременённостями, свободами, статусами, обязательствами и действиями. Быть может, пришла пора принять это видение как основу для разработки именно такой стратегии, и твёрдо и последовательно реализовать её в ходе строительства корпорации именно такого типа?

И тут, как это часто бывает, (и далеко не только в России, но и повсюду в мире), представители элит, способные и готовые принять такое видение, неизбежно задаются вопросами… Ну к примеру, кто будет управлять этими действиями? Кто возьмёт на себя обязательства? Определит статусы и обеспечит реализацию свобод? Измерит обременённости? Кто назовёт и предъявит ценности? Эти справедливые вопросы – отражение лишь малого числа из множества кризисов, составивших колоссальный культурно-политический сверхкризис России на рубеже веков.

Когда врач говорит о «кризисе» больного – он имеет в виду то состояние, в которое вмешиваться уже не следует: человек либо будет, либо не будет жив.

Либо человек восстановит свою адекватность окружающей среде и исцелится – либо нет; в любом случае, из кризиса он выйдет другим, чем был до него: либо мёртвым, либо живым.

Не случайно так живучи в некоторых российских кругах представления, что весь транс-катастрофический путь, проделываемый сейчас Россией, запрограммирован мифологическим «Андроповым».

В более примитивном изложении этого мифа – «Андропов» стремился к тому, чтобы Россия, вкусив омерзительного, грязного, поганого «капитализма по Суслову» (как его когда-то рисовали в журнале «Крокодил»), с новыми силами устремилась бы к социализму. Согласно более сложной версии мифа, «Андропов» предвидел кризис оснований всего европейского мира и европейского человека – и программировал ускоренное наступление русского кризиса по принципу «раньше сядем – раньше выйдем»: тот, кто раньше переболеет обесцеленностью и лишённостью предназначения – раньше приобретёт к такой болезни иммунитет.

Не важно, существовал ли такой «Андропов из мифа» на самом деле – или был выдуман. Важно увидеть в кризисе – новые возможности; а в транс-кризисном пере-образовании Страны – шанс на участие в Истории на следующем её этапе.

Дата публикации: 19:11 | 08.06


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.