Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2004/5/actual/6


Литература на сквозняке истории

В апреле мы обсуждали роль Династий в Истории и удивительный процесс плетения сюжета бытия человечества во времени нитями Родов и героических поступков. Некогда агентами Истории и её героями – то есть творцами – были аристократические семьи, владевшие землей; за ними пришли семьи буржуазные - опиравшиеся на промышленный и финансовый капитал. На доске постиндустриальной эпохи фигуры еще не расставлены. Однако уже ясно: в авангарде современности – неосязаемые активы, человеческий и символический капитал, брэнды. Этой статьёй о роли текста в истории и оместе истории в тексте, мы перекидываем мостик в следующий номер – в июнь, где в центре внимания будут темы прикладной истории, литературы и брэнд-стратегирования.

СПОЙ ИМ СЛАВНУЮ ПЕСНЮ!

Что написано пером – не вырубишь топором, - гласит русская пословица. Перо и топор, стило и меч – давние соседи – враги или соратники. Написанное – а именно это может быть синонимом литературы – писалось не только пером или ручкой, но и вырубалось на камнях, высекалось в металле, выжигалось, брэндировалось на коже. Littera – это не только буква, но и деньги, надгробия, книги, пророчества. Письменность возникла, а точнее была создана как орудие власти. При этом не только власти светской или церковной, осуществлённой напрямую через указ или послание. Но и власти другого совсем порядка, власти заключённой в слове, как в могущественной самоценной силе.

До эпохи Гуттенберга (когда рукописные книги были доступны очень и очень немногим) массово распространяемые тексты наносились на ритм и мотив – песни и стихи, ритмизованные и мелодичные для облегчения запоминания и дальнейшей передачи (тиражирования).

Хороший пример – северная традиция (мы вновь вспоминаем о ней потому, что она, видимо, весьма схожа с традицией русской, но описана куда подробнее).

Структура массовой коммуникации той эпохи может быть описана так: скальд складывает драпу (славную песню) о будущих подвигах героя – и поёт её совершенно  определённому молодому представителю элиты, ещё не успевшему совершить ни одного подвига. И вот, этот молодой будущий герой, «запрограммированный» драпой (славной песней) – отправляется в путешествие и совершает подвиги, предписанные ему. Вместе с ним в путешествие отправляется менестрель и описывает совершённые юношей славные дела уже предметно: подвиг за подвигом. При этом - безо всяких сверхсложных метафор, понятных только культурно-образованным элитам, а в языке доступном всем - «народном». А уже эта песня тиражируется всем менестрельским сообществом – перелетая из города в город, земли в землю, западая в сердца людей и организуя их жизнь своими словами, ритмом и мотивом.

Тогда песня на деле помогала и строить, и жить. И в прямом смысле и звала, и вела (кстати Леонид Утёсов не солгал – и в его эпоху героическая песня духовно окаймляла жизнь миллионов, как позднее то же самое делали песни, например, Боба Дилана, определявшие стиль жизни не меньшего числа людей уже западной культуры).

СЛОВОМ И ШПАГОЙ

Итак, наряду с воинами и дружинами литераторы обеспечивали движение народа, элит, государя сквозь историю. И история, как неслучайно указывает Ролан Барт,  - становилась ни чем иным, как историей литературы. Или, если вспомнить Борхеса – историей метафор.

Успешное управление обществом впрямую зависело от того, нашли ли элиты взаимопонимание с людьми, владеющими словом. История прямо говорит об этом. Судьба французского абсолютизма была предрешена не казнью Марии Антуанетты, а слепым презрением аристократии балов к аристократии пера. В эпоху Просвещения политика уже начала плясать под дудку гуманитарных технологов, державших руку на пульсе неосязаемых активов – коммуникации, со-общений, со-знаний.

Шарль Пино Дюкло, автор вышедших в 1751 г. «Размышлений о нравах сего века», сетовал: «Сильные мира сего повелевают, но правят у нас литераторы, потому что, в конечном счете, общественное мнение создают они и никто иной». А Алексис де Токвиль в книге «Революция и старый порядок» так описывал историю совместного похода литературы и истории сквозь время: «В пору своего расцвета аристократия не только занимается государственными делами, но и управляет общественным мнением, задает тон писателям и направление идеям. Однако в XVIII столетии французское дворянство полностью утратило эту часть своего влияния, а, утрачивая влияние, оно утрачивало и доверие: аристократы разучились воздействовать на умы, и литераторы не замедлили занять пустующее место и расположиться там со всеми удобствами.

Скажу больше: аристократы так прочно забыли, что общие теории… разжигают политические страсти и воплощаются в жизнь, что почитали не более чем забавными играми изощренного ума доктрины, решительно враждебные их собственным правам».

Победы же западного тоталитарного проекта ХХ века были бы невозможны без корпуса текстов Карла Хаусхофера, Юлиуса Эволы, Эрнста Юнгера, других деятелей интеллектуально-мистических литературных кружков Германии и Италии. Заметим, что нацистский режим сжигал далеко не все книги, а лишь те, которые не могли быть переведены на разрабатывавшийся тогда LTI (Lingua Tertii Imperii – Язык Третьего Рейха).

Успех Красного проекта также во многом был обусловлен поддержкой литераторов – от ультра-авангардного Владимира Маяковского до «деревенского» таланта Сергея Есенина. А – заочно – и без самого Пушкина, видевшего задачу поэта в том, чтобы «глаголом жечь сердца людей». Основоположником героической метафорики Красного проекта стал романтик Максим Горький – создатель «песен, которые о вас споют, сказок, которые расскажут о вас». И первые консулы Советской империи – Ленин и Троцкий – были не более и не менее чем писателями – плодовитыми и талантливыми. Вспомним, что у всем знакомой фразы «Важнейшим из искусств для нас является кино…» есть продолжение: «…а также цирк до тех пор, пока массы глупы и необразованны». С необразованностью большевики справились через тотальный ликбез. И тогда важнейшим искусством для самой грамотной и читающей страны стала литература, сотворившая по заказу Советов совершенно новую, невиданную историю – историю классов, угнетений и лишений рабочего люда и крестьян, историю социально-экономических формаций, революций и победоносных войн за свободу труда.

История – istoria – это выспрашивание, расследование, знание, сказ. Сказ, встраивающий символическое прошлое в проект реального будущего. Ведь прошлое доступно нам только в форме текстов. Тексты - документы, письмена, фотографии, кинокадры – это не факты, а материал для интерпретации. Тексты воображаемого прошлого, ждущие прочтения, сущностно неотличимы от текстов настоящего. Они вместе прописывают будущие миры. Какое будущее нам необходимо, какой текст напишут для нас  «оперённые визионеры» - те, кто обладает видением и перьями?

«История историков перестала быть единой или унифицированной, она состоит из множества частных историй, разнородных хронологий и противоречащих друг другу нарративов. У нее больше нет того единственного смысла, который усматривали в ней тотализирующие философии истории… История представляет нам настоящее наряду с прошлым; её текст сам принадлежит литературе. Объективность… истории - мираж, ибо историк сам вовлечен в дискурсы, с помощью которых он конструирует исторический объект», - утверждает Антуан Компаньон, «адвокат демона теории», обсуждая вопрос соотношения истории и литературы.

Эпоха сверхрассказов-метанарративов канула в Лету постмодерна. Остались, якобы, лишь нарративы. И войны в заливах, которых не было. И люди – остались. А также их судьбы, движение человеческих союзов и их культуры во времени. Что, по мнению немецкого философа-поэта Мартина Хайдеггера, и есть история. А придумали ее, по мысли Карло Гинзбурга, воины-охотники, первопредки аристократов. «Возможно, - пишет Гинзбург, - сама идея рассказа возникла в сообществе охотников, из опыта дешифровки следов. Охотник в этом случае оказался бы первым, кто "рассказал историю", потому что он был единственным, кто мог прочитать в немых (а то и почти незаметных) следах, оставленных жертвой, связную последовательность событий».

История России – страны, которой не было, - это пока еще ненаписанный рассказ. Ультраструктуры русского языка ждут новых символических кодов и знакотканных одежд. Следопыты еще не проявившихся следов – уже в пути. Следы тех, кто начал идти, проложат новый путь Русского Мира тогда, когда основатели дел смогут передать Общее Дело наследникам. Ведь история – она про день грядущий, а что он нам готовит – зависит от первопроходцев - тех, кто идет вперед по следам прошлого, которого не было.

Следы ультраструктур в инфра- и антропо-структурах миров складываются в узоры и переплетения, образуя карты миров и траектории судеб. Прокладывая новые пути, плечом к плечу, гуманитарные технологи вырисовывают знакотканные следы на холстах поведения и мышления. Грунт нанесен. Не пора ли за кисть?

РАЗМЫШЛЕНИЯ У МОЛЬБЕРТА

Гуманитарный технолог Ефим Островский утверждает, что тема «практической истории», прежде всего, важна в ракурсе овладения людьми ХХ века техникой путешествий во времени (не в «физическом», «объективном» времени - а во времени субъективном - в истории). «Овладение временем» произошло незаметно, под аккомпанемент рассуждений о его «физической невозможности». Под прикрытием разглагольствований о невероятности такого путешествия на практике, стратегические лаборатории «холодной войны» (искавшие способы и техники исторических коррекций и часто публиковавшие базовые метафоры своих разработок под маской «научной фантастики»), сделали понятным для лиц, принимающих решения, тип целей, которые могут ставиться перед интервенциями в историю.

Тактика для таких интервенций уже была разработана: психоанализ, а позже - нейролингвистическое программирование всё более ясно указывали на то, что никакой «физической истории» не существует. История – всегда текст, однако текст специфический – объемлющий жизнь огромного количества людей; и время этого текста, в отличие от физического времени, обратимо. История, казалось бы, может подтверждаться или опровергаться воспоминаниями очевидцев – но даже если речь идёт о живых очевидцах, их воспоминания как запечатлеваются («записываются») в памяти, так и перезаписываются… во всяком случае, такая перезапись практически возможна.

Если человек может «вернуться» к тому или иному воспоминанию и его «перезаписать» - сменив рамки и превратив переживание из травматического в ресурсное – то же самое можно проделать и с группой людей, и с целой страной. А в результате такого нового парадигматического подхода стало возможным совершать операции с тканью прошлого, корректируя за счёт этого настоящее и будущее: подобно тем воздействиям на прошлое, которые «научной фантастикой» подавались как невозможные и парадоксальные, подобно всем известному парадоксу отправившегося в прошлое путешественника во времени и убившего там своего деда.

Конечно же, операции над индивидуальным или коллективным сознанием не приводят к возникновению или исчезновению материальных тел. С помощью «путешествия во времени», проводимому с помощью рефрейминга воспоминаний, нельзя убить физическое лицо или разрушить физический объект в прошлом… Но, «стирая» его из памяти или проводя над ним иную операцию – можно добиться прекращения последствий его существования!

Возможно и обратное действие: будучи сконструирован «в прошлом» (в «наведённых» воспоминаниях, в переконфигурированных хрониках), мифический объект станет проецировать свою мощь в настоящее и будущее.

История, таким образом, предстаёт перед нами не более и не менее чем софтвером культуры, запечатлённым в литературе, в базовых метафорах сознания. На памяти нашего поколения наиболее ярким опытом такой исторической конструкции стали штудии Носовского и Фоменко, если, конечно, не рассматривать их как «истинную» или «ложную» версию истории – а увидеть в них  иллюстрацию исторической относительности.

При этом ещё совсем недавно история была практически непредставима без книги – её, так сказать,  бумажного носителя. И хотя ХХ век подарил ей звукозапись, кино, радио, телевидение, текстовой процессор и Интернет (значительно расширившие возможности интерпретаций вне стопки скреплённых листов), носителем истории остался текст. Впрочем, литература, хранящаяся в памяти компьютера, или на сетевом ресурсе, не перестаёт от этого быть литературой – передатчицей знаков сквозь время.

Литература. полит-ура. Политика

Буржуазное общество всегда присматривалось к буквам. Изобретение книгопечатания оснастило литературу средствами массовизации. Литера-буква превратилась в литеру-типографский штамп. Новое средство производства литературного класса помогло ему занять позицию в политическом пространстве. Не даром шведские нетократы считают, что изобретение Гуттенберга наделило пишущих сверхмощным инструментом влияния и управления, обозначив контуры нового предмета деятельности - их Общего дела в глобальной деревне ХХ века.

Общее Дело писателей. В чем оно? Зависит ли от выбора Предназначения?

Судьбой полководца и начальника Великой Римской Империи Гая Юлия Цезаря - автора «Историй…» различных войн – стало переходить Рубиконы и идти вперед – по земле и папирусу. Его «История галльской войны» вскормила Наполеона – большого литератора. «Мы: Руссо и я», - любил повторять основатель династии Буонапарте, с жаром воспринявший идеи Жан-Жака Руссо о Свободе и Великой Франции. И донесший их до нас в несметных историях, нескольких жизнеописаниях и кратких афоризмах узника Святой Елены.

Кто говорит? Кто пишет? Пока что нет социологии слова, - отмечает Ролан Барт в статье «Писатели и пишущие». Известно лишь, что слово есть форма власти и что особая группа людей (нечто среднее между корпорацией и классом) определяется как раз тем, что более или менее безраздельно владеет языком нации. При этом очень долгое время, едва ли не на всем протяжении классической эры капитализма во Франции бесспорными хозяевами языка являлись писатели, и только они. Если исключить проповедников и юристов, не выходивших за пределы своих функциональных языков, то больше никто и не говорил.

Литература - совокупность проектов и решений, благодаря которым человек осуществляет себя (то есть как бы обретает сущность) непосредственно в речевом акте… Писатель - наемный жрец, полупочтенный, полупотешный хранитель святилища великого Слова; сей священный товар (своего рода Национальное имущество) производится, преподается, потребляется и вывозится на экспорт в рамках высшей экономики духовных ценностей.

История - предмет конструкции, место которой не пустое и гомогенное время, а время, наполненное актуальным настоящим. Так, для Робеспьера Древний Рим был прошлое, заряженное актуальным настоящим, прошлое, которое он вырывал из исторического континуума. Французская революция понимала себя как возвращение Рима. Она цитировала Древний Рим так же, как мода цитирует одеяния прошлого. У моды чутье на актуальность, где бы та ни пряталась в гуще былого. Мода - тигриный прыжок в прошлое. Только он происходит на арене, на которой распоряжается господствующий класс. В таких словах французский интеллект, так много читающий Маркса, Достоевского, Ленина, Бахтина, описывает литературу – прикладную историю.

История Французской революции и ее певец Виктор Гюго вдохновили Ленина и Троцкого на Великую Октябрьскую Лингвистическую Революцию. Революционеры, как самые амбициозные практики, говорят нам, что история человечества – есть история борьбы языков и тех, кто их делает – мастеров-языкоделов: «Язык есть активный фактор классовой борьбы. Поэтому классовая борьба происходит в языке. Борьба классов за господство использует язык, поэтому язык каждого класса стремится стать господствующим языком данного общества, его "нормальным" литературным языком. В капиталистическом обществе язык в руках буржуазии в основном есть во-первых орудие общения, во-вторых — орудие разобщения, в-третьих — орудие угнетения, командования и обмана. Внутри господствующих классов язык — орудие их общения. Его задача — укреплять господство капиталистов».

Другой политик – Бисмарк – автор афоризма «Политика – это искусство возможного» продолжил тему литературы, начатую Аристотелем в «Поэтике»: «задача поэта - говорить не о том, что было, а о том, что могло бы быть, будучи возможно в силу вероятности или необходимости». Арсеналы структурализма и постструктурализма еще полны орудий и снарядов – история живет по законам литературы. Кодексы – это коды – поле деятельности нового класса – мастеров гуманитарных технологий и развития общественной связности. Кодификация этих связностей и создание сетей со-общений – возможно, могла бы стать одним из их Общих Дел.

Герои и брэнды, пишущие историю

Особое место в мире занимает литература «художественная». Ее отличие от других – в наличии героев, вернее мотива – шкива сюжета, движимого героем. Считается, что ХХ век - век размышлений о литературе - убил героев (вместе с Богом, автором, историей, человеком…). Однако герои бессмертны и потому могут быть вызваны к жизни. Ибо жив читатель. И пока дышит – надеется, что литература будет вдохновлять и ждёт новых героев.

В чем архетип героя, зачем он нужен? Герой в сказках, т.е. выродившихся мифах, характеризуется поступком-подвигом. Прохождением испытания, поиском решения проблемы в ситуации полной неопределенности. Его движение – транскризисно и коммуникативно.  В его руке – меч, а его имя – на устах людей. Но у современной литературы авитаминоз – дефицит героев. Может быть, потому что поверили японскому журналисту, прочитавшему на досуге Кожева-Кожевникова?

От «конечного» обаяния Фрэнсиса Фукуямы мир наконец-то отходит. История продолжает свой путь. Герои с рубином на рукояти меча трансформируются в героев-носителей брэндов. Кто-то воюет с ними, как Наоми Кляйн. Другие растят в душе рубиновый кристалл и его внешние выражения – славу, репутацию, имена. Центр тяжести (вернее точка роста или взлета) в брэндинге смещается с корпоративного и товарного на личностный. «Построй самого себя как брэнд», - не случайно так называется последняя книга 4D-брэндбилдера Томаса Гэда и НЛП-консультанта Анет Розенкрейц.

История – большой рассказ о мечах, людях и знаках – обретает новое содержание.

Дата публикации: 20:13 | 08.06


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.