Главная  |  О журнале  |  Новости журнала  |  Открытая трибуна  |  Со-Общения  |  Мероприятия  |  Партнерство   Написать нам Карта сайта Поиск

О журнале
Новости журнала
Открытая трибуна
Со-Общения
Мероприятия
Литература
Партнерство


Архив номеров
Контакты









soob.ru / Архив журналов / 2004 / Новый класс: лед тронулся / Оперативный простор

В поисках миссии


История повторяется, но никогда — полностью

Дмитрий Шушарин
Специально для «Со-общения»
dshush@rambler.ru
Версия для печати
Послать по почте

Схема проста - по причинам, ведомым лишь посвященным (а значит, практически никому), на сцене время от времени появляется тот или иной класс, который считается новым, и, тесня соперников, занимает командные позиции, а потом… Стоп. Вопрос: какие позиции ? Уже имеющиеся в обществе? Нет, потому что тогда неясно, в чем новизна этого социального нахала. Значит, - и это принципиально важно - новый класс создает себе новую позицию, меняя характер отношений между признанными игроками.

НОВЫЙ КЛАСС В ЭПОХУ РЕФОРМАЦИИ

И еще один непростой вопрос: каков исторический опыт приходов на различные арены новых классов? Можно ли говорить, что привычное нам объяснение западноевропейской и русской истории с помощью таких категорий, как революция и контрреволюция, каким-то образом соотносимо с появлением новых классов?

Раз такое дело — вспомним опыт первой, как принято считать, буржуазной революции в Европе — Реформации в Германии.

Надо сказать, что, когда я начал свои аспирантские занятия в этой области — а происходило это уже на последнем издыхании советской власти, но, увы, не советской науки, — там царил полный ужас, вызванный вполне понятной причиной: особым интересом Карла Маркса и особенно Фридриха Энгельса к событиям того времени. И потому потребовалось некоторое время для того, чтобы опомниться от повального цитирования и понять: да, действительно, это была первая буржуазная революция, но без буржуазии. Так что, точнее сказать — первый модернизацион-ный кризис.

Другое дело, что экономически детерминировать поведение самых различных социальных групп не представлялось возможным. Более того, вчитываясь в программные документы классовых антагонистов (крестьяне — дворяне — радикальные бюргеры), исследователь, если его мозги, конечно, не были отуманены достижениями советской (это точнее, чем «марксистской») теории генезиса капитализма, с удивлением обнаруживал в них одного общего социального врага. Правда, враг этот германский социум не сплачивал, а, напротив, раскалывал, хотя раскол этот, как позже стало ясно, был частью глубокой исторической трансформации.

А всеобщую ненависть вызывали… Ну, по-разному у нас это переводили. Или «писцы». Или «доктора обоих прав» (это дословный перевод — в смысле права римского и права канонического). В общем, люди, чье положение в обществе определялось не владением землей, не положением в дворянской иерархии (хотя они могли быть и землевладельцами, и дворянами), даже не городским гражданством. Хотя, конечно, в городах их присутствие было более заметно, а состав — разнообразен. При княжеских дворах потребны были в основном юристы. А вот в городах это уже были люди свободных профессий, составлявшие интеллектуальный средний слой и контролировавшие коммуникационный аппарат. Ядро этой группы составляли проповедники, печатники, книжные мастера, художники. Но не последнюю роль играли городские писари, образованные люди, работавшие в магистратах, а также юристы.

ОСОБАЯ ВЛАСТЬ «ПИСЦОВ»

Эти люди становились делателями политики и стали делателями Реформации. Но не той, которая всегда была в центре внимания советской науки. Как раз до невозможности революционные низовые движения слоев, образовывавших системную целостность Средневековья, будь то крестьяне или дворяне, включали требование ограничить деятельность «нового класса» — носителей нового порядка, основанного на писаном праве. Было это и в умеренных программах, но именно что умереннее, нежели в экстремистских, то есть разница была в интенсивности проявления качества, но не в самом качестве. Это касается бюргерства. Города противостояли формировавшемуся княжескому абсолютизму, отрицавшему все то, на чем строилось городское устройство, — средневековое, статичное, сословное, — но при этом сами во все большей степени становились местами сосредоточения новых социальных слоев.

МОТОР МОДЕРНИЗАЦИИ

А теперь вспомним два вопроса, коими начинаются эти заметки. Первый вопрос — о новизне социальной ниши, социальных функций и прочем новом, что нес с собой средний интеллектуальный слой.

Новым было всё. Новым был фундаментальный (то есть фундаментальнее не бывает) переход от общества, основанного на устной культуре, к доминированию культуры письменной. Менялось именно всё — от нормативности до способа коммуникаций. Это, собственно, и была модернизация — процесс религиозный и социокультурный, сутью которого было, во-первых, утверждение нового понимания отношений между Богом, человеком и обществом и, во-вторых, переход от доминирования устной культуры к обществу, где отношения строятся на основе письменной культуры, в рамках которой вырабатываются нормы и ценности, передается информация.

Модернизация проводилась в первую очередь носителями письменной культуры, прото- и просто бюрократией. Функционально она происходила в форме коммуникативного переворота, в принципиальном изменении методов общения и связей между субъектами общества. При таком толковании и книгопечатание, и монетаризм, и установление публично-правового порядка предстают как части единого процесса. Но, повторю, коммуникации функциональны, а сущностные изменения происходят в ценностной ориентации общества, прежде всего в том, что принципиально меняются отношения между Богом и человеком, а христианский персонализм, хотя бы и в такой форме бытования, как рыночный индивидуализм, становится основой общественного устройства.

Итак, функции были абсолютно новы — быть при власти (княжеской или городской), участвовать в подготовке решений (советники в Германии, образованный слой во Франции, чья миссия определялась формулой «говорить правду правителям»), проводить эти решения (особенно в судебной сфере, что вызывало наибольший протест), наконец, в перспективе, легитимизировать власть монарха. Это уже достижение французских легистов, создателей образцово-показательного абсолютизма.

Теперь второй сложный вопрос — о революционности-контрреволюционности.

Реформация явилась первым шагом на долгом эволюционном пути модернизации. Неготовность общества к восприятию идей Лютера выразилась в революционных движениях. Это было предостережением — ведь то, что принято называть революцией, на самом деле было реакцией уходящего Средневековья. Реакционный (не консервативный, а именно реакционный) характер будущих революций проявился тогда в Германии в полной мере.

Необходимо отметить еще одну существенную деталь. Тот «интеллектуальный средний слой», ядро которого составляли проповедники, печатники, книжные мастера, художники, а также городские писари, образованные люди, работавшие в магистратах, юристы, вовсе не был носителем новоевропейского сознания. Традиционалистские движения склонны были к сакрализации общинной жизни и к демо-низации новой культуры и ее носителей. Но и сами эти носители еще долгое время (и даже до сих пор) были склонны к магическому, жреческому, демиургическому толкованию своей деятельности. XVI столетие, да и вся эпоха Возрождения, — это время колдунов, алхимиков, искателей тайного знания.

Что же касается «революционности-реакционности», то двусмысленность лексики в данном случае неизбежна. Так, например, Крестьянская война была направлена против феодальной «реакции», которая явилась следствием монетаризации общественной жизни, приспособлением феодального хозяйства к принципиально новым феноменам, то есть была уж не столь реакционна. И уж, конечно, совсем трудно назвать хоть сколь-либо модерни-зационными разрушительные, асоциальные, по существу, антицивилизационные движения и ереси.

СУБЪЕКТЫ ВОЛИ

Общим врагом всех традиционалистских сил были те группы и лица, которые могут быть названы субъектами воли. Это и зарождавшаяся бюрократия, руководствовавшаяся писаным правом, а не обычаем; и купцы-монополисты, игнорировавшие цеховой строй; и князья. Именно княжеская власть, у Габсбургов сочетавшаяся еще и с императорской, была главным субъектом модернизации. Именно она укрепляла публично-правовой порядок и связанные с ним новые социальные слои. Именно она навязывала обществу монета-ризацию всех сторон его жизни, прежде всего военного дела. Именно она предотвратила социальную катастрофу во время Крестьянской войны.

Главным же парадоксом первого модер-низационного кризиса, коим являлась Реформация в Германии, было то, что модернизирующий социальный субъект своими действиями порождал сопротивление Средневековья как целостности (дворянство сопротивлялось наравне с крестьянством и мелким бюргерством), но это сопротивление лишь содействовало миссии субъекта.

Крестьяне восставали и шли на своих помещиков. Тут же появлялись городские посланцы, в основном советники магистратов, которые начинали вести переговоры, успокаивали крестьян, пока князья собирались с силами, а под шумок выторговывали что-то и у князей. В городах бурлили цехи, требовали муниципализации церковного имущества. А городские юридические консультанты обосновывали конфискацию в пользу городского совета. И становились управляющими новой собственности.

То же самое происходило и на имперском уровне. Городские представители на рейхстагах требовали равного представительства. Тут ударной силой выступали те же юристы, писавшие целые правовые трактаты. От всеобщего разброда выигрывали и советники князей, которые направляли деятельность своих суверенов в самые критические моменты. Именно они побуждали князей к отказу от традиционного образа действия, от ритуального средневекового поиска консенсуса меж всеми сословиями. Ускорялось принятие решений, менялось их содержание. Крестьяне, возмущенные новыми поборами, и дворяне, не принимавшие нового судопроизводства, запрета частных войн, превращавшиеся из вассалов в подданных, — все они совершенно справедливо обвиняли «писцов» в том, что не стало никакой возможности жить по старинке, в том, что новый, публично-правовой порядок становится жестким и безличным.

Средневековый социум переживал острейший кризис нормативности, приводивший к параличу привычных властных механизмов, к кризису частноправовой системы. К потере субъектности всеми социальными персонажами. А новый класс был первым и какое-то время единственным носителем осознанной новоевропейской субъектности, а потому получал возможности использования в своих целях других, даже враждебных, социальных сил. Сдается мне, что такая способность — умение претворять сопротивление в содействие — во все эпохи служило качественной чертой, по которой можно определять, является ли та или иная социальная группа новым классом, носителем иного социального и исторического качества. Более того, потеря такой способности, по всей видимости, есть признак того, что социальной стае пора выбирать нового вожака. Для современного мира подобные наблюдения актуальны применительно к различным слоям бюрократии (государственная, муниципальная, профсоюзная, партийная, международная — ООН, HATО еврократия), к различным группам менеджмента (топ-менеджмента) и обслуживающим его интеллектуальным слоям.

ДЕФИЦИТ СУБЪЕКТНОСТИ

Попросту говоря: кто сможет использовать, например, потенциал антиглобалистских движений, тот и есть новый класс. Актуален этот вопрос и для современной России на очередном витке дележа власти и собственности, который характерен повышенной демагогической активностью и чуть ли не религиозным пафосом отдельных фигурантов.

Почему-то «субъектами» их называть не хочется. И понятно почему — именно обретения субъектности не происходит. В отличие от самого первого европейского модернизационного кризиса, безысходное российское стояние «на своем» (не в Лютеровом толковании, а как в анекдоте про Штирлица, который стоял на своем, превозмогая боль) не выявляет пока явного лидера, субъекта воли, пробивающего себе социальную нишу и навязывающего обществу свои новые функции, новую нормативность, новый язык. Более того, происходит очевидная архаизация власти, нестерпимо болезненно относящейся к любым попыткам обретения субъектности и усложнения социальной организации.

Между тем — вот парадокс! — трансформации страны очевидны и далеко не кошмарны. Скорее, наоборот, если судить по расширению сфер социальных возможностей, усложнению социальных связей, развитию коммуникаций (это главное). Но при этом вполне естественный кризис архаичной нормативности не сопровождается кристаллизацией новых норм и ценностей. Налицо общественная полинормативность, которая в определенной степени содействует социальному движению, но к установлению сколь-ли-бо прочных связей меж индивидуумами не ведет.

Социум продолжает оставаться атоми-зированным, лишенным солидарности и даже потребности в солидарности. Свобода обретена, но не востребована — бывает и такое. Потенциальные новые классы, в отличие от своих дальних предшественников из шестнадцатого столетия, слишком операциональны, инструментальны ценностно индифферентны. Они замкнуты на себе и, как им кажется, на обслуживании власти, но совершенно не озабочены своей общественной востребованностью.

И это может стать роковой ошибкой. Власть, очевидно, сужает и будет сужать спрос на интеллектуальные и менеджерские услуги — она слишком уверена в своей универсальности и пока не замечает, что выглядит, как миссис Кейн, для которой муж мог построить оперный театр, но не в его силах было заставить публику признать ее оперной певицей. Российский новый класс не обрел пока способности ставить себе на службу любые социальные процессы, непосредственно — а не с помощью власти — вторгаясь в их ход. Не спрос рождает предложение, а агрессивное предложение стимулирует появление спроса, но новый класс не озабочен пока формированием общественного заказчика, целиком полагаясь на властную монополию, на административный рынок.

Ну, может быть, еще на обслуживание олигархии. Но это же не тот размах, не та миссия, не те последствия.

Впрочем, с миссией как раз нелады. Нельзя сказать, что российский новый класс недостаточно пафосен — как раз пафоса у него хоть бульдозером греби. Но в нем не видно внутренней увлеченности, без которой учитель не может увлечь учеников, режиссер — актеров, а лидер — нет, не общество, а людей, сограждан. Наше время, конечно, несопоставимо с поздним Средневековьем, отличавшимся экзальтированностью и непосредственностью реакций. Всё так. Но прискорбная дистанцированность от социума налицо и успеха новому классу она не сулит. Содействие в принятии решений истолковывалось и истолковывается им как взаимодействие с властью, но бывают периоды, когда главными становятся решения, принимаемые вне власти, — решения миллионов. Так и происходит смена общественной нормативности и ценностной ориентации. И новому классу надо влиять и на эти решения. И участвовать в их исполнении.

Иначе он не сможет подчинить себе враждебные или просто далекие от него социальные силы и навязать свою волю обществу. То есть со своей исторической миссией не справится.


Добавить комментарий

Текст:*
Ваше имя:*
Ваш e-mail:*
Запомнить меня

Комментарии публикуются без какой-либо предварительной проверки и отражают точку зрения их авторов. Ответственность за информацию, которую публикует автор комментария, целиком лежит на нем самом.

Однако администрация Soob.ru оставляет за собой право удалять комментарии, содержащие оскорбления в адрес редакции или авторов материалов, других участников, нецензурные, заведомо ложные, призывающие к насилию, нарушающие законы или общепринятые морально-этические нормы, а также информацию рекламного характера.






Новый класс: лед тронулся
Концепт
C приветом по классу, дамы и господа!
Дмитрий Петров
Наследники свободного дела
Ефим Островский
Новый класс и семантическая реконструкция страны
Александр Неклесса
В мире без утопий и антиутопий
Валерий Подорога
О возможностя развития России
Рифат Шайхутдинов
Со-общения
Со-Общения
Практика
В ожидании новых лидеров
Александр Борисов
Воодушевляющее управление
Александр Погорельский
Эволюция экспертного сообщества: от мифов к ценностям
Илья Кузьменков
Деловой разговор - 2
Сергей Михайлов
Русский язык как вид бизнеса
Александр Школьников
Они вызывают огонь на себя
Андрей Теребенин
Меж двух времен
Михаил Дубровский
Оперативный простор
Да здравствует (контр) революция!
Ефим Островский
Методология и проектирование
Сергей Зуев
Три «К»-фактора бизнес-стратегии
Андрей Кулаков
В поисках миссии
Дмитрий Шушарин
Задача со многими неизвестными
Эдуард Михневский
Заокеанские наследники бородатого Карла
Кондратий Рылеев
Посмотри в глаза бизнесу
Катерина Медведева
Слово о методе
Вера Васильева
Мир: семь размышлений в мае 2003 года
Субкоманданте Маркос


e-mail: info@soob.ru
© Со-общение. 1999-2018
Запрещается перепечатка, воспроизведение, распространение, в том числе в переводе, любых статей с сайта www.soob.ru без письменного разрешения редакции журнала "Со-общение", кроме тех случаев, когда в статье прямо указано разрешение на копирование.