Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2004/2/op/1


Методология и проектирование

Сегодня работа многих видных деятелей культуры, образования, науки, консалтинга и других гуманитарных отраслей связана с методологической традицией. Эта школа, симптоматика ее появления в определенный исторический момент и тот резонанс, который она получила, весьма интересны и значительны. В феврале в Москве прошли Х чтения памяти основателя методологии Георгия Щедровицкого. Мы с удовольствием публикуем размышление Сергея Зуева о методологии как школе и проектировании как искусстве.

МЕТОДОЛОГИЯ: ИСТОРИЯ И МИФ

История методологической школы не характерна для интеллектуальных движений советского периода. Начавшись как закрытый клуб, она превратилась в социально-культурное явление национального масштаба. Я не знаю интеллектуальных аналогов такого класса, (при этом очень российских по духу и характеру мышления), способных на такой темп эволюции в пределах последних 40-50 лет. За это время влиянием основанной Георгием Щедровицким Школы (или, как принято говорить ММК — Московского методологического кружка) оказались затронуты практически все сферы гуманитарной деятельности — от архитектуры до прикладных социальных практик: политических, культурных, экономических.

При этом сам феномен Школы достаточно мифологизирован. Приведу свой вариант этой мифологической истории...

Методология возникла на рубеже 40-50-х годов на философском факультете МГУ, в живом диалоге его представителей — Геор-гия Щедровицкого, Мераба Мамардашвили и Александра Зиновьева. Тогда единственной зоной интеллектуальной свободы была признана зона мышления, не обремененная, с их, отцов-методологов, точки зрения, социальными и политическими ограничениями. А основным проблемным вопросом являлся вопрос об устройстве мышления (его отличия от сознания, понимания и других менее очевидных синонимов). Так возникла первая программа «Исследование мышления», а затем философское размышление о его средствах получило название методологии (указывая на свою связь с европейской традицией интеллектуальной рефлексии). Установка на исследование мышления превратила ММК в элитарное место с высоким цензом вхождения.

Затем встал вопрос о коллективном мышлении профессиональных сообществ. Известно: профессия складывается тогда, когда происходит акт рефлексии, и люди научаются управлять своими действиями и описывать их не в языке профессии, но в другом языке. Так в 60-70-е годы исследования мышления обрели прикладной характер. Появилась задача переноса моделей мышления на конкретные сферы деятельности, встал вопрос о профессиональном мышлении — архитектурном, психологическом, педагогическом и о создании принципов межпрофессиональной коммуникации. Именно такие исследования воплотились потом в архитектурном проектировании, в дизайнерских разработках легендарного ВНИИТЭ…

Эта деятельность обретала порой драматический характер. Есть история (неотделимая, конечно, от мифа) о том, как Геор-гий Щедровицкий был приглашен с докладом на конференцию об искусственном интеллекте. Выступая, кажется, вторым, он, выйдя к трибуне, спросил: «Коллеги, а где вы видели естественный интеллект?» На этом конференция, увы, завершилась.

ВРЕМЯ ОДИ

Дальнейшие разработки моделей межпрофессиональной коммуникации связаны с оргдеятельностными играми (ОДИ) — новой эпохой в истории методологии, когда наработки узкого круга получили канал социальной презентации и втягивания неофитов в сферу применения методологического мышления. Например, в середине 80-х Сергей Попов и

Петр Щедровицкий — представители последнего «выпуска» Георгия Петровича — по игровым методикам осуществили конкурс-выборы директора на заводе РАФ и экологическую экспертизу Байкала. Через «игровой» опыт прошли многие люди, сегодня успешно работающие в самых разных институциях, в том числе в высших эшелонах власти и экономики.

Мое вхождение в методологию началось в конце 80-х, когда вместе с Петром Щедровицким я участвовал в создании Школы культурной политики и проведении в формате игры знаменитого V пленума Союза кинематографистов, ставшего зеркалом того, что спустя три года произошло с СССР. Тогдашний раскол Союза был реакцией на проявившиеся в ходе игры центробежные процессы.

ОДИ осуществляли исследование действием — исследование ситуации, сложившейся в общественном и профессиональном сознании, моделей поведения различных групп, их мотиваций и целей, а также пытались выйти на проблемы, характерные для «большой ситуации» «за окном».

МЕТОДОЛОИЯ МЕТОДОЛОГОВ

Методологическое знание не только способно выявлять энтропийные процессы… Принцип моделирования процессов стал очевидным уже в ее «исследовательский» период. Впрочем (но это моя очень субъективная точка зрения), немногие прошедшие философско-методологичес-кую школу умеют конвертировать знание в реальное действие. Но это не упрек методологии как таковой, а проблема социальной интеграции. Методология, как любая школа, стремится к социальному применению, к интеграции в общественное управление, но это не происходит автоматически. При этом на вопрос: «А есть ли в России другие лидирующие интеллектуальные школы, со своей собственной позицией и отчетливым взглядом на процессы?» — могу ответить только так: я их не знаю.

Прорыв возможен только при соприкосновении с реальным жизненным опытом. Сегодняшняя жизнь в социальных горизонтах оказалась куда более сложной, чем виделась десять лет назад. И чтобы произвести социально значимый эффект, надо выстраивать особые типы инфраструктур, создавать особые условия. Это связано с необходимостью институционализации, потому что именно институты должны обеспечить воспроизведение социального эффекта от применения потенциала методологии в реальных ситуациях.

В современном мире масштабы резко расширяются, многие пространства переформатируются, поэтому нужна работа на усложнение — за счет простых технологий эффекта уже не добиться. Человек постоянно находится в ситуации выбора и принятия решений при отсутствии полной ясности и недостатке информации, поэтому так важно уметь организовать собственное мышление.

И это уже касается не только социального, но и антропологического потенциала методологии, ее восприимчивости к «антропологической революции». Ведь во многих современных гуманитарных практиках нет образа идеального человека, хотя, с точки зрения интеллектуального анализа мира, он уже прописан в «Усло-виях свободы» Эрнеста Гелнера или у того же Юргена Хабермаса. И если человек осваивает методологию не как догму или набор техник, но как личностную практику, он способен держать себя в «узде» самопонимания, отвечать на вопросы о собственной идентичности, что является условием выживания отдельных индивидов.

Социальный водораздел больше не связан с уровнем отношения к средствам производства, как у Карла Маркса, или с уровнем образования, как у Карла Мангейма, но скорее с ощущением свободы и способностью запустить «свое дело», собственный проект. И важно не только освоить техники мысли и действия, позволяющие запускать это «дело», но и выстроить альтернативы — способы «выйти» и заняться чем-то другим. Это роднит методолога с художником — ведь само понятие художника и идея свободных профессий тесно связаны с условием свободы.

ЧЕЛОВЕК, СПОСОБНЫЙ К ДВИЖЕНИЮ

Поделюсь предварительным видением человеческого идеала. Это индивид, способный к движению. К развитию. Но он видится мне как возможность, а не как сумма его предыдущих поступков. Поэтому этот идеал сохраняет пространство возможностей по сравнению с тем, что уже случилось, удерживает себя за счет рефлексивных мыслительных техник. В этом заключается антропологический потенциал методологического мышления.

Что же касается социальной инженерии, то здесь есть много проблем — и обустройство инфраструктур социально-интеллектуального действия, и эффективное построение таких практик, как консультирование и экспертиза, сочетающих социальные интересы и интеллектуальную экспансию. Сегодня методологическое мышление реализуется в находящихся еще в стадии становления видах деятельностей — интерпретации, программировании.

Программирование связано с имитацией того или иного социально-культурного процесса с целью его последующей корректировки и изменения. Это исследование действием, органическое соединение с ним и сохранение себя снаружи для рефлексивного отношения. Социальное применение методологии в российской ситуации связано с идеями организационного консультирования, стратегическими исследованиями, прогнозной аналитикой. Как разрабатывать стратегию для больших территорий? Как преодолевать региональный эгоизм? Как учитывать интересы власти, бизнеса и общественности на одной территории, если они видят ее будущее по-разному?

Сам факт постановки вопросов такого масштаба людьми, принадлежащими к корпорации методологов, весьма значим — никто другой, за редким исключением, их не ставит. Тем самым корпорация, осуществляет «затекание» в социально весомые, но не востребованные ниши. Пример: после разрушения Госплана не осталось институтов, отвечающих за стратегическое развитие, и все 90-е прошли под знаком отсутствия стратегии вообще. Сегодня создание стратегически ориентированных экспертных структур в административных округах есть реакция на этот дефицит стратегии.

КУЛЬТУРА: УПРАВЛЕНИЕ И УПРАВЛЕНЦЫ

Процесс создания Школы культурной политики был чрезвычайно удобным полем для освоения проектной методологии и в теоретическом, и в прикладном плане. И опыт проектных разработок поставил вопрос применения этой технологии в социально-культурной ситуации.

Многих это, быть может, удивит, но в 90-е годы лидерами в проектной деятельности были музейщики. Встретившись с музейной практикой, проектное мышление поставило вопрос: может ли культура быть ресурсом развития территорий? Эта проблема (если говорить о мировых аналогах) признана в Европе критически важной. Там разворачиваются программы возрождения территорий и городов — Ливерпуля, Бирмингема, Лилля — средствами культуры. В Амстердаме реализована идея «открытого города культуры» — создана инфраструктура активного культурного действия. Использование информационных технологий сделало Лилль столицей информационных баз по гуманитарным практикам. Гениальный менеджер Роберт Палмер превратил Глазго (до сих пор непонятно, как ему удалось раскрутить этот бренд) из пропахшего виски грязного города в звезду туристического бизнеса.

Вряд ли есть сомнения в том, что культура нуждается в управлении и управленцах. Образование менеджеров в этой сфере идет на пересечении проектной подготовки и ресурсного использования культуры, когда широко понятое культурное наследие конвертируется в социальную, политическую, экономическую модернизацию.

Если мы хотим подготовить профессионалов, способных приступить к созданию в России современной художественной инфраструктуры и управлению ею, пора ответить на ряд важных вопросов. Например: можно ли опираться на культуру как на базовый ресурс постиндустриального развития? Что такое современное культурное сообщество, каковы его цели и ценности? Можно ли видеть в нем сообщество прорыва и развития?

Впрочем, приходится признать, что перечисленные задачи — это не вопрос объективной реальности, а вопрос воли. Воли художественной корпорации. Не секрет, что многие ее представители не спешат покидать позицию аутсайдеров. И потому воли к социальному лидерству в этой среде не наблюдается.

А ведь создание в нашей стране культу-рополисов вроде Амстердама требует объединенного усилия художников, местной власти и бизнеса. Например, в Калининграде — настоящей витрине России для Европы — могут быть развернуты культу-росообразные технологии России ХХI века. Но для этого там нужна лидерская позиция.

Если бы артистическое сообщество «вложилось» в Калининград и договорилось с местной властью, инициатива могла бы найти поддержку на федеральном уровне. Ведь и чиновникам понятно, что с Калининградом в окружении ЕG нужно что-то делать.

Речь идет об использовании трех базовых ресурсов — власти, экономики и общественного партнерства. Существует универсальная методика запуска таких проектов? Каждый раз это происходит по-разному, но можно выделить общий принцип, а именно сложную конфигурацию игроков. Поэтому и управлять ими сложно. На позиции менеджера, ведущего такой проект, желателен транспрофессионал, умеющий работать в пограничье компетенций.

При этом речь идет не о ситуации, когда представитель бюджетно-недостаточной культуры обращается к власть имущим с просьбой «дать денег на проект». В Европе инициаторы перемен предлагали новый вид бизнеса, инновационные стратегии развития территорий, включающие интересы политиков, бизнесменов, общества... Сами культурные проекты, никому из этих персонажей не нужны. Им нужно новое видение своей корпорации, территории, политический авторитет, перспективы на выборах. И если мы докажем, что следующий шаг постиндустриального развития связан с тем, что им нужно, а мы можем это дать, — нас услышат.

Но прежде чем приступать к таким предприятиям, вспомним, что наше государство, пусть и не выполняющее своей прямой обязанности, состоящей в обеспечении базовых видов деятельности (среди которых — подключение к мировым культурным процессам), является не последним по значимости игроком.

Таким образом, на старте (где мы находимся) речь должна идти не о мегапроек-тах, а о диалоге с политиками и/или чиновниками о создании сетевых институций. Эти структуры по функциональному назначению могут выполнять в том числе и роль музеев или фестивалей (возможно, «кочующих»), но при этом демонстрировать новый тип освоения культурного пространства и технологий.

Говоря методологически, можно выделить три стратегии: первая — сосредоточение главного удара в точке прорыва; вторая — сдача в плен с последующей утилизацией противника; третья — переход на другой уровень осмысления. Пример последней — блестящий ход Хрущева, когда, проигрывая гонку вооружений на море и понимая, что «уже никогда не догнать», он перенес ее в космос и «обессмыслил море». Главное — не быть заложниками первой — самой архаичной — стратегии. Ведь проблему можно перевести на другой уровень.

Важно помнить: когда караван поворачивает, хромой верблюд может оказаться впереди. Игра в стратегии — это игра в чехарду: не стоит никого догонять и делать то, что делают другие. Надо делать то, к чему они обратятся на следующем шаге. Вопрос только, что именно. В этом и должно заключаться предложение нового бизнеса корпорациям: дескать, по ряду причин скоро вам придется менять стратегию, готовьтесь, вкладывайтесь в нечто другое. Но тут важно объективировать свою интуицию о будущем.

ЗОНЫ ПРОРЫВА

Полагаю, что лидирующая институция будущего — это глобальная сеть экспертных (транспрофессиональных) центров, за счет исследования и сценирования опережающих ситуацию на шаг. Они могут существовать в глобальном контексте, будучи вполне региональными и имея в качестве предмета деятельности технологии разработки проектов будущего. Так они зададут общий фронт движения во всех сферах человеческой практики — экономике, образовании, технологиях, осуществят когнитивную власть — власть знания. Но это общества не интеллектуалов, а экспертов. Будущая мировая кооперация есть кооперация разделения знания и специализация на тех или иных его областях.

Кстати, к формированию будущего имеют прямое отношение культурные практики. Современное искусство — зона эксперимента, где отрабатываются тонкие техники художественного (и социального) поведения. Следовательно, если расширить эту зону, то институции, отвечающие этой экспериментальности, могут быть успешны.

Другое прорывное направление — «экономика свободного времени». ХХ век выделил свободное время как отдельную область, равнозначную времени производства. В контексте антропологии будущего, свободное время — ресурс даже более важный, чем время производства. Здесь можно работать, например, в рамках «стратегии сдачи в плен с последующей утилизацией противника». Отличная возможность: делать нечто коммерческое, испытывая при этом радость самореализации и личностного роста.

ТЯГА К УНИВЕРСАЛИЗАЦИИ

Итак, сегодня сетевые структуры — необходимое начало любого большого проекта.

Но если оценивать три типа социальной координации — бюрократию (иерархию), рынки (баланс) и сети, то я бы сегодня не отдал предпочтение сетям, дело в том, что им свойственно преобразовываться в системы иного типа.

Проблема европейских культурных сетей в том, что из стадии взаимной терпимости им предстоит перейти к взаимодействию. Толерантность — условие сосуществования, но кооперация вырастает не из толерантности, а из мобилизующей идеи, без которой — никуда. И потому переход от классических сетей (толерантности) к более сложным конфигурациям (направленному взаимодействию) требует переосмысления сетевой идеологии в более сложном, чем сейчас, контексте.

При этом я не вижу противоречия между «концепцией экспертных сетей» и возрождающимися сегодня в искусстве и философии стремлениями к универсализации, к Произведению или Книге с большой буквы. Дело в том, что группы экспертов, о которых идет речь, невелики по количественному составу, но не по масштабу понимания и видения. Желание Произведения — это тяга к универсализации, знак, символ, задающий модель поведения. Это культурная политика — в той мере, в которой она является фабрикой по производству знаков.

И когда методологи говорят о Стратегии, Видении Будущего, Новом Государстве, Реконструкции Империи, то говорят они о Произведении, в смысле, сходном с тем, который вкладывают в это понятие художники. И, выходя за пределы своего герметичного круга, формируя социальные партнерства, продвигая ресурс культуры как локомотив современного мира, они высекают искры мира будущего.

Дата публикации: 21:58 | 04.03


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.