Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2004/1/concept/1


Власть языка

У в сякого Нила есть свои истоки. И социальные сдвиги, и политические потрясения оказываются запрограммированы за столетие поэтической игрой со словом. За пояснениями этой гипотезы мы обратились к ее автору, сочетающему в своем подходе совершенно разные ракурсы - взгляд экономиста (экс-министр экономики России, экс-премьер Крыма), взгляд ученого (руководитель ряда исследовательских структур), взгляд литератора и культуролога.

ИСТОКИ ИННОВАЦИЙ

Евгений Федорович, какова, по-вашему, иерархия отношений между понятиями «язык» и «власть»?

— Если говорить о проблеме взаимоотношения «язык и власть», то надо сказать, что язык — это и есть власть. У нас несколько неправильное представление о власти, связанное с особенностями нашего языка. Вообще-то говоря, в современных языках, которые обслуживают демократические страны, слово «власть» отсутствует. И наши переводчики всегда попадают в неприятное положение, когда пытаются переводить, например, с английского. Нет там слова «власть»! Есть там слово authority — «авторитетность», «авторитет», есть power — «сила», есть government — «управление». А «власть» — слово устаревшее, это souveren. Оно практически не употребляется. Точно так и во французском, точно так же и в испанском. А у нас, действительно, понятие «власть», то есть владение, переносится на какихто людей, которых я, например, не могу признать своими владельцами. Я вообще-то никому не принадлежу.

Но вот кто, в действительности, настоящий властитель — это язык. Ролан Барт сказал, что язык — это «настоящий фашист»! Который диктует нам наши мысли, наше поведение, наши ценности. Однако, хотя я, конечно, не могу себя назвать квасным патриотом, всё же не без злорадства должен сказать, что первым об этом сказал всё-таки Роман Якобсон! Он говорил, что язык интересен не тем, что он позволяет нам излагать какие-то мысли, а тем, что заставляет нас думать так или иначе. Всё новое, происходящее с человеком, рождается в языке. Любая инновация сначала появляется именно в языке и только потом проявляется в других областях жизни.

А кто, собственно говоря, работает с языком? Кто делает какие-то инновации в языке? Естественно, только поэты. Механизм здесь очень прост и чрезвычайно эффективен. Сначала какие-то поэты придумывают нечто новое. Как-то меняют язык, вносят в него новое понятие, переставляют слова таким образом, что получается некая новая языковая реальность. Вот например. В конце 18-го — начале 19-го века кучка так называемых романтиков — английских и немецких — придумала понятие нации, внесла это понятие в язык, обговорила, что имеется в виду. Начала говорить о социальной справедливости, о бедности, о машинной цивилизации, которая уничтожает человека. Ну, о социальной справедливости они говорили, конечно, с наибольшим удовольствием.

УСВАИВАЮТ ПОЭТАПНО

Но ведь поэтов читают далеко не все...

— Я бы сказал, поэтов вообще никто не читает. Кроме поэтов же, но более низкого класса. Первоклассные поэты — они всегда непонятны, потому что, действительно, новый язык, на котором никто не говорит, потому что их ценности чужды и непонятны... Но поскольку это очень здорово сделано, то поэты второго уровня читают первых; естественно, всё упрощают и пишут уже таким образом, что их могут понять даже прозаики. Прозаики тоже подхватывают новые идеи — надо же, собственно, продавать свой товар, чтобы было что-то новое! — и начинают изо всех сил про это писать. Происходит это лет эдак через двад цать, тридцать, сорок после того, как высказались поэты. И в конце 19-го века появляется мощный пласт так называемой «натуральной школы» во Франции, всякие «униженные и оскорбленные» в России, потом появляется глыба — матерый человечище Лев Николаевич Толстой, который все эти идеи несет в массы. И дело доходит до того, что уже даже журналисты способны понять, о чем идет речь! А это уже готовый интерфейс к народу. Околесица пошла в массы, массы ощутили себя нациями, социально обиженными, и не прошло и ста лет, как начали устраивать всяческого рода брожения. Восстали — и победили.

20-й век дал нам все прелести социализма и все прелести фашизма... Где корни? Откуда всё это пошло, кто первый сказал «А»? Естественно, английские и немецкие романтики, если мы будем четко исторически прослеживать генезис этих чудовищных явлений.

Виноват ли Шелли? Виноваты ли Тик, Новалис, Брентано, Китc в том, что произошло? Да ни в коей мере. Поэты безответственны, и в этом их величие. Если бы поэт ощущал ответственность, когда он пишет, он бы вообще ничего не написал. А что-то новое должно обязательно появляться, иначе жить будет скучно и незачем. Для этого нужно, чтобы кто-то сказал «А». И вот этим занимаются поэты. Это их функция в том великом разделении труда, которое есть в человечестве, которое, собственно говоря, придает эффективность всем нашим действиям.

Сейчас человечество осваивает тот язык, который был придуман столетие назад, на рубеже 19-го и 20-го веков, поэтическим сообществом, — если можно, конечно, так его назвать, поскольку каждый работает в одиночку. Что это за язык? Это язык ухода от смысла, подчеркивания игрового характера жизни, сомнения в фундаментальных основах... Как видим, сейчас это дошло уже даже до журналистов — типа, скажем, Фуко, Хабермаса, Фукуямы, и они пишут популярные книжки: объясняют, а что там, собственно, писал Валери, Мандельштам и прочие замечательные Эзры Паунды. Мы имеем наступление игровой цивилизации, в которой уже, допустим в финансовой сфере, производство и ценность производства уходят на задний план по сравнению с игрой фантиков. Акций, облигаций, других выдумок. Это очень интересно. Настоящие деньги зарабатываются на фондовой бирже, а вовсе не в цехах!

Вот таким образом нечто новое рождается и завоевывает себе пространство. «Толерантность», «политкорректность» — это всё отрыжки того, что когда-то покушал авангард, на рубеже 19-го и 20-го веков.

Если мы обратимся в более ранние времена, то появление так называемой «научной поэзии» — от Поупа до Магницкого — породило 19-й век, век науки. Эти века сменяются перед нами, начиная с 18-го, который, естественно, был порождением Шекспира, тоже с опозданием на сто лет, пока осваивали... Век просвещения, век науки, и век массовых действий, которым был 20-й, — это всё порождение поэтических игр. Удачных, результативных, совершенно замечательных.

Какой вывод из всего этого можно сделать? Во-первых, понятно, что прогнозировать будущее нужно путем анализа поэзии. Понятен лаг: сто лет. Тютчев испугался песен про древний хаос, про родимый, где-то в середине 19-го века; наркомания как явление в Европе началась где-то в середине 20-го: сто лет разницы.

ФУНКЦИЯ ПОЭТА

К чему же это должно привести в дальнейшем?

— Мы, пишущие сегодня, не можем понять сами, к чему это приведет. Вряд ли Шелли или Новалис могли предполагать появление Ленина или Гитлера. Этоневозможно. Но есть же люди других профессий, какие-то прогнозисты. Пускай прогнозируют, анализируют: а что же, простое как мычание, можно извлечь из стихов Всеволода Некрасова? Наверное, что-то можно. Хотя мне они просто нравятся, и я их с удовольствием читаю. Особенно не анализируя.

А вот прогнозист, наверное, должен подойти так. Мы имеем мощнейший инструмент прогнозирования. Это первое. Во-вторых, мы получаем некую ориентацию, градиент, направление развития. Если мы не занимаемся прогнозами, а просто хотим быть, как говорится, в курсе дела, то, читая стихи, не сегодняшние, а так 20-30-летней давности, мы можем понять: а что сегодня думает рядовой прозаик? Потому что прозаик, он думать вообще не очень-то может, он может только усваивать что-то, что он услышал от поэтов или их интерпретаторов. Почитав стихи, вы можете узнать что-то из первоисточника, а не через эту искажающую машинку. И даже судить о прозаике, хорош он или плох, останется или не останется. Потому что если он идет в русле развития поэзии, то да, его потом начнут читать! Вот Лев Толстой усвоил Фета, например, и остался. А читал бы Бенедиктова — не остался бы. Те, кто Бенедиктова читал, — они исчезли. Понятное дело, что Фет, конечно, это второй сорт, по сравнению с Тютчевым, но мы же не можем требовать от прозаиков, чтобы они Тютчева читали?..

— Были ли эти ваши соображения уже когда-либо представлены в печатном виде?..

— Недавно я выпустил книгу, которую, естественно, назвал «Власть отвратительна» — по Мандельштаму — и где рассказываю всё то, что сейчас изложил. И конечно, я этого не доказываю. Потому что, как совершенно правильно сказал мой друг Евгений Григорьевич Ясин в этой же книге, доказательство унижает. И конечно же я не оставлю эту тему. Буду и дальше ее развивать и пытаться понять, что же нового происходит с языком, как он изменяется. Я являюсь по убеждениям экономическим империалистом и считаю, что экономический подход к человеческому поведению наиболее плодотворный. Экономический подход к появлению новых языков, основанный на разделении труда и выделении функции поэтов в цивилизации,представляется мне чрезвычайно эффективным. Я рад, что мне удалось доказать, что поэтов читать не надо. И что от того, что великого поэта не читают, ничего страшного не происходит. Его и не должна читать широкая публика, он не для этого пишет. Поэтому я считаю, что поэтам необходимо перестать переживать по поводу того, что у них нет признания. Это совершенно ненужная вещь, они занимаются совершенно другими делами. И сама по себе идея признания и борьбы за признание, которая сейчас стала страшно модной благодаря писаниям Френсиса Фукуямы, представляется мне, вообще говоря, интересным поворотом событий, тоже имеющим поэтические корни — связанные с неудовлетворенностью авангарда в начале 20-го века своим положением в социуме. То, что авангард так успешно навязал свою неудовлетворенность всему человечеству, заставив его бороться за признание так, как это делал когда-то Аполлинер, — это интересный поворот в человеческой истории. Кончиться это может черт-те чем. Но это надо анализировать, и я попытаюсь это сделать в каких-то своих будущих писаниях.

АКТОРЫ И АКТЁРЫ

То есть дело поэтов — двигать человечество вперед?

— Проблема новых языков, появления нового — это, конечно, проблема тех,
кто делает эти инновации. Наиболее глобальный язык — это язык культуры, а культуру надо понимать все-таки как нечто всеобъемлющее, Т.С. Элиот говорил, что культура — это всё, от Дня Дерби до облачения епископа. И вот этим языком культуры, глобальным языком, занимаются поэты. Но подвижки в языке, перемены в языке происходят всё время. Принято в экономической науке людей, совершающих такие вот акты, называть акторами. Вообще-то говоря, дословно это слово переводится как «завоеватель» (латинское auctor). От него в европейских языках, в частности в нашем, произошли два противоположных понятия— автор и актёр. Актёр — это никак не актор, это как раз тот, кто пользуется языком. А вот актор — это тот, кто вносит в язык что-то новое. И поскольку мы упомянули о моей книге, где я всё это дело обрушил на читателя, то книга дополнена разговорами, на которые я призвал акторов, в нашей стране существующих. Их не так много. У меня всего получилось девять человек. Но зато какие люди! И акторов я призвал абсолютно перпендикулярных друг другу. Так, например, в первом разговоре у меня приняли участие Успенский Владимир Андреевич —математик номер один у нас, завкафедрой матлогики мехмата, Всеволод Некрасов — поэт номер один у нас и Михаил Борисович Ходорковский — предприниматель номер один у нас, совершенно замечательный человек, подлинный актор. И, конечно же, все эти три человека, они злобно признаны обществом.

Общество, актёры, оно ведь не может спокойно относиться к тому, что кто-то не актёр, а актор! Вы видите, что происходит сейчас с Ходорковским. Как сказал сейчас замечательную фразу наш писатель Аксёнов, «олигофрены набросились на олигархов». Это участь акторов. Она незавидна. И признание они очень часто получают именно путем ареста... Или ссылки в город Горький. Но потом город Горький переименовывают обратно в Нижний, а актор становится национальным героем. Я, естественно, говорю об истории с Сахаровым. Я думаю, что история с Ходорковским, безусловно, делает его национальным героем. Создание новых языков, внесение инноваций в культуру, в бизнес, в другие виды человеческой деятельности — не безобидное, не безопасное занятие. Нищий Сева Некрасов, которого с огромным удовольствием обкрадывают все подражающие ему поэты, и миллиардер Ходорковский — оба окружены стеной непонимания, и следует предположить, что Пастернак крепко ошибся в своих словах, что «мирами движет жалость». Мирами движет, безусловно, зависть. И я хочу закончить эти свои рассуждения совершенно замечательной, на мой взгляд, цитатой из Иммануила Канта о том, что человек — это антиобщественная общественность. Что именно самое неприличное качество в человеке и создает общество. Ну, такое, какое есть!

Дата публикации: 19:15 | 14.02


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.