Главная  |  О журнале  |  Новости журнала  |  Открытая трибуна  |  Со-Общения  |  Мероприятия  |  Партнерство   Написать нам Карта сайта Поиск

О журнале
Новости журнала
Открытая трибуна
Со-Общения
Мероприятия
Литература
Партнерство


Архив номеров
Контакты









soob.ru / Архив журналов / 2003 / Антропотоки / Концепт

Национальная идентичность перед вызовом глобализма


Андрей Рябов
Научного совета Московского Центра Карнеги
andreyr@carnegie.ru
Версия для печати
Послать по почте

Или новое основание раскола
В современном мире нет единого подхода к определению критериев идентичности. Слишком велика асинхронность развития регионов и стран. Можно ли говорить о том, что процесс глобализации постепенно стирает национально-государственные идентичности? По мнению Андрея Рябова, даже в том случае, когда государства готовы передать значительную часть своего суверенитета транснациональным и международным институтам, они по-прежнему сохраняют свою значимость как хранители культурной идентичности.


— Что на сегодняшний день определяет идентичность государства в первую очередь: территория, этнический состав населения, господствующая религия, политическая культура, конституционный строй; от чего государству сложнее всего отказаться? И что в настоящее время определяет идентичность России?

— Единого критерия определения идентичности не существует. Например, в Европейском союзе сегодня формируется двойная идентичность, но что касается традиционной государственной идентичности, то главными критериями становятся язык и определенный набор политических и гуманистических ценностей. Возможно, это спорный тезис — сюда же можно включить и традиционную культуру, которая, впрочем, в современном контексте очень тесно связана с этим набором ценностей. Если говорить об идентичности стран Африки, то она определяется иными критериями, отличными от критериев стран ЕС. То же можно сказать и о странах азиатского континента, причем не обязательно мусульманских. В них, равно как и в Латинской Америке, главными критериями являются этнический фактор, религиозные ценности, которые имеют гораздо большее значение, нежели в странах Западной Европы, а также определенный жизненный уклад, в значительной степени сохранивший на себе отпечаток традиционного.

В современном мире единого подхода к определению критериев идентичности нет и быть не может: прежде всего из-за асинхронности развития регионов и стран. Тем не менее говорить о том, что процесс глобализации постепенно стирает национально-государственные идентичности, преждевременно. Даже в том случае, когда государства готовы передать значительную часть своего суверенитета в области экономики, политики, международной безопасности и прав человека транснациональным и международным институтам, они по-прежнему сохраняют свою значимость, в первую очередь как хранители культурной идентичности. Можно привести множество примеров. Так, страны Балтии, едва успев отделиться от распавшегося СССР, заявили о своем намерении вступить в ЕС, что, по существу, означало отказ от значительной части своего суверенитета, но тем не менее эти страны активно строят свою национальную государственность, поскольку рассматривают ее как гарант сохранения культурной идентичности. Язык в данном случае является частью этой культурной идентичности. То же самое можно сказать и о большинстве стран Восточной и Центральной Европы, которые намереваются вступить в Европейский союз. Они готовы с легкостью расстаться со значительной частью государственного суверенитета, но при этом используют государство в качестве хранителя своих культурных ценностей.

— Существует мнение, что массовая иммиграция со временем приведет к смене европейской идентичности. Эта теория изложена в книге Бьюкенена «Смерть Запада». Имеют ли подобные опасения серьезное основание?

— На мой взгляд, переход к концепции мультикультурного общества в том виде, в котором он состоялся в 1960–1970 годах, охарактеризовался упрощенными подходами. Особенно ярко это проявилось в Западной Европе, где мультикультурализм стал рассматриваться как желательная и даже идеальная модель. При этом был недоучтен такой фактор, как невосприимчивость. Отправной точкой подхода являлась проблема возможности формирования политической нации и создания неких общегражданских идентичностей, которые обобщали бы, впитывали в себя различия культур. Но как мы видим сейчас, мусульманская идентичность оказалась настолько сильной, что ее не устроила роль равноправного партнера на уровне мультикультурализма, и в силу своей тотальности она стала претендовать на навязывание собственной системы ценностей.

Поэтому я считаю, что Бьюкенен описывает реальную угрозу, угрозу того, что доминирование мультикультурного подхода в том виде, в котором он сложился на сегодняшний день, может привести к серьезным изменениям европейской идентичности. Думаю, что сегодняшний ренессанс правых в Западной Европе не является просто реакцией запуганных обывателей, не готовых к высокой скорости глобальных процессов, происходящих в мире, не готовых принимать мультикультурное общество в том виде, в котором его предлагают. Это прежде всего реакция на недостатки мультикультурного подхода, и эта реакция может приобретать консервативный вид, как это произошло в Австрии и Франции, а может и модернистский, как это было в Голландии.

На сегодняшний день мы должны признать наличие такой проблемы, как кризис той модели мультикультурного общества, которая сформировалась в 60—70-е годы. Это не значит, что ее пора списывать в архив как отработанный материал, но и не замечать кризис данной модели нельзя, особенно тем людям, которые формируют иммиграционную политику, задумываются о контурах будущего общества, занимаются проблемами диалога культур и складывания новых идентичностей. Это реальная проблема и академического, и политического плана.

— В какой мере Россию можно считать страной плюралистической в смысле разнородности мнений и культуры, наличия разноречий, разорванностей? И что поддерживает ее идентичность, за счет чего сохраняется ее политическая идентичность?

— Дело не в загадочных российских архетипах, которые мы стараемся найти, описать и понять, а в совпадении целого ряда исторических обстоятельств. В начале 90-х годов страна была близка к состоянию гражданской войны, распаду на две нации, две культуры. А потом произошло постепенное выравнивание, отход от опасных границ, за которыми мог начаться тотальный внутренний конфликт по причинам, имеющим конкретное историческое объяснение. Первая из них заключается в том, что уровень социальной энергетики к концу XX столетия резко снизился. Адаптация к утверждающемуся и в значительной степени уже утвердившемуся после крушения коммунизма социальному и политическому порядку в России потребовала от общества отдачи огромного количества этой энергии. И сам факт, что социальная энергия оказалась в основном ориентированной на механизмы адаптации, более того, индивидуальной адаптации, является причиной того, что негативный потенциал и агрессивное неприятие иной политической субкультуры не могли вылиться в серьезный конфликт. На них просто не хватало «пороха». Поэтому даже кризисы 1993 и 1998 годов оказались для страны вполне преодолимыми.

Вторая причина в том, что Россия — страна с очень низким уровнем гражданской активности. Всплеск, который можно было наблюдать в 80-е годы, имел свою особую природу и в начале 90-х годов быстро сошел на нет. В условиях, когда гражданская активность минимальна, для сохранения целостности общества при столь рискованном плюрализме огромное значение приобретает факт некой «конвенции» элит о сохранении единого целого. Мы висели на волоске от разрушения этой «конвенции» в 1993 году. Современными аналитиками еще мало оценено значение ельцинской политики после 1993 года, когда был взят отчетливый курс на инкорпорацию лидеров оппозиционных групп в новую постсоветскую элиту. Ельцин сделал важный вывод: оппозиционные элиты надо втягивать, вовлекать в систему властных отношений. Не важно, каким образом, пусть это будет гигантское ООО «Российская власть»; сам факт сплочения, интеграции их в новую элиту фактически предотвратил раскол.

Сегодня же состояние, ведущее к расколу, невозможно в силу того, что в российском обществе в значительной степени заработали адаптационные механизмы. Признание нынешнего порядка «действительным» фактически охватило все социальные и политические группы населения. Конечно, люди признают его несправедливым, но они научились в нем жить. И это признание является амортизатором, который не позволяет обществу распасться.

— То есть предотвращен раскол по экономическим основаниям. Но ведь возможны другие основания раскола — территориальные, этнические. Могут ли в России произойти изменения, которые приведут к новым, непредсказуемым конфликтам?

— Я допускаю, что такое может произойти, в том числе в связи с вопросом о территории. Этот вопрос является частью гораздо большей и значимой проблемы — внешнеполитических приоритетов и идентичности. По существу, это вопрос выбора между концептом великой евразийской державы — евразийской в данном случае в географическом понимании — и концептом малых стран, стоящих в длинной очереди в ЕС и отталкивающих друг друга. Этот вопрос не снят, он так или иначе проявляется в различных контекстах, когда мы задумываемся над тем, а что мы сохраняем. Сохраняем ли мы территориальное ядро или оно начинает распадаться на отдельные образования, полуобразования, общности?

И здесь мы подходим к еще одному важному моменту. Помимо таких, безусловно существующих, критериев российской идентичности, как язык, территория, культура, в данном случае имеется очень сложная, многоплановая, не сводимая к базовым ценностям и базовым жизненным установкам, характеристика — осознание своей «великости» в плане мощи, значения в истории современной цивилизации. На рубеже XX столетия мы видели восхождение и закат многих европейских наций. Например, тех, кто приезжает в Будапешт, поражает гигантский архитектурно-монументальный комплекс, посвященный тысячелетию Венгрии. Они недоумевают, зачем такой маленькой стране столь величественное сооружение. И мало кому приходит в голову, что в конце XIХ — начале XX столетия Венгрия была одной из великих стран Европы.

Переход в другое культурное состояние, резкое уменьшение территории и влияния в мире являются колоссальной культурной трагедией, которую пережили многие страны. И сегодня Россия подходит к пиковому моменту своей истории, когда осевое звено идентичности проверяется на гибкость. Безусловно, если встанет вопрос о том, является ли Россия великой или маленькой страной, нация окажется расколотой, потому что одна ее часть считает Россию по-прежнему великой, но в силу целого ряда обстоятельств переживающей временные трудности, а другая ее часть убеждена, что Россия уже пережила свой «закат» и сейчас должна руководствоваться формулой, близкой к smallisbeautiful. Этот критерий — отношение к идее «великости» — я считаю основным: уже на него может нанизываться очень много реальных конфликтов, связанных в том числе с внешней политикой России.

Однако если мы сохраняем этот стержень «великости» как ключевой элемент идентичности, то он должен быть адаптирован к реалиям современного мира. Все попытки искусственно придумать его наполнение в новую эпоху, предпринимавшиеся в 90-е годы, пока никаких серьезных результатов не принесли. И мне кажется, что это наполнение должно появиться естественно, из толщи общественного мнения, а не из тиши кабинетов. Специалисты лишь должны соответствующим образом его обработать и представить, тогда оно будет возведено в ранг новой доктрины.

Осознание своего места в мире (а «великость» именно сюда относится) — это важнейший идентификатор, который имеет и внешнеполитическую, международную окраску. И как ни странно, в этом отношении некоторые европейские страны, совсем непохожие на Россию, могут сталкиваться с проблемами, сходными с нашими. Яркий тому пример — Швейцарская Конфедерация. Несмотря на то что Швейцария является классической страной самоуправления, свободных людей, минимального государства и имеет совершенно иную историю, иной уровень жизни и абсолютно иную шкалу ценностей, в данном вопросе ее многое объединяет с Россией.

Швейцария как единое государство возникла после революции 1848 года, и главными индикаторами идентичности этой страны стали свобода, самоуправление — в противовес авторитарным деспотическим государствам — и нейтралитет, который из сугубо политической категории превратился в фактор идентичности — один из важнейших ее критериев, который обладал реальным, рационально измеряемым швейцарским содержанием. Нейтралитет означает мир, благосостояние и безопасность.

Эта идентичность сформировалась в результате двух мировых войн, когда за пределами Швейцарии царили война и разруха, и именно она сплотила три этнически разные общины, имеющие культурно-исторические и государственные ядра за пределами страны. Но сегодня исторические условия, в которых был сформулирован нейтралитет в первоначальном виде, исчезли. Отсутствует угроза, исходившая ранее из внешнего мира, остается традиция, но этого слишком мало. Различное понимание нейтралитета раскалывает общество не только в политическом плане (на разные политические группы и партии), но и в плане социокультурном. Сторонники традиционного нейтралитета, которые в основном являются жителями горной германоговорящей Швейцарии, хотят жить в изолированном мире Альп, где веками ничего не меняется: статичные коровы пасутся на статичных лугах — время остановилось. Для них нейтралитет может быть только таким, каким он был десятилетия назад. И есть население крупных городов (прежде всего Женевы и части французских кантонов), которое давно уже живет в глобальном мире. Для них нейтралитет — это в первую очередь некий анахронизм, от которого надо отказаться как можно быстрее. В культурном плане представители этих двух слоев населения являются совершенно разными людьми: они не будут дискутировать, потому что им не о чем говорить. Первые собираются в каком-нибудь обществе стрелков имени Вильгельма Теля, стреляют по тарелкам, пьют пиво и играют военные марши, вторые работают в глобальных компаниях и международных организациях — в совершенно иной культурной среде.

И наконец, существует средняя часть населения, которая понимает, что, потеряв нейтралитет, она может потерять многое, но в то же время он не может оставаться таким, каким был раньше: нет смысла держать огромную армию и тратить на нее 30% бюджета, зная, что на страну все равно никто не нападет, что невозможно спрятаться от демографических процессов, от волны иммиграции, которая происходит, несмотря на практически закрытые границы. Значит, нейтралитет должен быть преобразован, ему должно быть найдено новое применение.

Это три разные культуры. Однако люди, которые относятся к первой группе, не рассматриваются как культурные изолянты, потому что часть аргументов, высказываемых ими, находит поддержку и у других слоев населения, в том числе у модернистов. И главной причиной является проблема Брюсселя, проблема ЕС: Швейцария, привыкшая решать большую часть вопросов даже не на уровне кантона как субъекта федерации, а на уровне общины, не может допустить того, чтобы ею управляли анонимные бюрократы из Брюсселя, которых не только никто не избирал, но никто даже не видел. И это очень сильный аргумент, который используют консерваторы. Тем не менее идентичность распадается, потому что само понятие «нейтралитет» стало неоднозначным, в обществе произошло достаточно глубокое разделение. От раскола его сдерживает понимание того, что стоит поколебать традиционный нейтралитет — и наиболее существенный параметр идентичности окажется устранен.


Добавить комментарий

Текст:*
Ваше имя:*
Ваш e-mail:*
Запомнить меня

Комментарии публикуются без какой-либо предварительной проверки и отражают точку зрения их авторов. Ответственность за информацию, которую публикует автор комментария, целиком лежит на нем самом.

Однако администрация Soob.ru оставляет за собой право удалять комментарии, содержащие оскорбления в адрес редакции или авторов материалов, других участников, нецензурные, заведомо ложные, призывающие к насилию, нарушающие законы или общепринятые морально-этические нормы, а также информацию рекламного характера.






Антропотоки
Концепт
Тропы, по которым топают толпы
Дмитрий Петров
Антропоток — вызов современному мироустройству
Сергей Градировский
Миграция: мифы и реальность
Иммануил Валлерстайн
Политика сохранения социокультурного ядра как методологический вызов
Олег Генисаретский
Антропоток как смена идентичностей
Константин Крылов
Миграция. Диффузия. Антропоток
Александр Пятигорский
Национальная идентичность перед вызовом глобализма
Андрей Рябов
Пробел в ветхом завете
Анатолий Вишневский
Русский мир как объект геокультурного проектирования
Сергей Градировский
Сообщения
135 млн рублей выделено на поддержку соотечественников за рубежом
Новые менеджеры России будут стажироваться в Швеции
«Русские немцы» намерены переселяться из Фрг в Свердловскую область
Православные депутаты собрались в Таллине
45 600 россиян присвоили «народную марку 2002» России, Петру I, Автовазу и некоторым другим
«Прага и зарубежная Россия». Новая книга представлена русской общиной в Чехии
Интеллектуальный марафон набирает обороты
Практика
Россия: опыт комплементарной колонизации
Сергей Переслегин
Идущие за горизонт
Михаил Кутузов
Рудименты колониальной системы
Мирон Боргулев
Политика натурализации в европейском союзе и США
Борис Межуев
Миграция. Национальный контекст
Ольга Выхованец
Оперативный простор
Возрождение связности. Обретение радости
Ефим Островский
Лучник о «лучнике»
Игорь Писарский
Замысел украсть невозможно
Надежда Явдолюк
PR-книга
Алексей Кривоносов
Купи тепло и свет в свой дом
Юлиана Слащева
Нефтяники чтут этический кодекс. А вы?
Наталия Мандрова
Полет мечты
Вера Васильева
Жить, чтобы любить, творить, чтобы жить...
Феерическое шоу на альпийском снегу
Право на попытку
Позитивный маркетинг
Счастье в стиле postmodern


e-mail: info@soob.ru
© Со-общение. 1999-2018
Запрещается перепечатка, воспроизведение, распространение, в том числе в переводе, любых статей с сайта www.soob.ru без письменного разрешения редакции журнала "Со-общение", кроме тех случаев, когда в статье прямо указано разрешение на копирование.