Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2003/2/concept/5


Миграция. Диффузия. Антропоток

С середины XIX века, когда ученые начинали серьезное изучение историко-географической динамики населения Земли, главной задачей стало восстановление «первичной» картины этнических движений.
Именно на eе основе не только формировалось осознание человеческих передвижений в настоящем и их основные направления в прошлом, но и строились перспективы развития и направлений этого феномена в будущем.
Сегодня ситуация меняется. Что способствует этим изменениям? Что их вызывает? К чему они ведут? Об этом размышляет известный философ Александр Моисеевич Пятигорский.

ЭМИГРАЦИЯ И ИММИГРАЦИЯ

Во второй половине XIX века все миграционные события, явления и факты сводились к двум, ставшим основными, параметрам — эмиграции и иммиграции. Эти понятия не только определяли историческое осознание всего разнообразия миграционных процессов, но и продолжали господствовать в течение всего XX века, а в силу инерции и привычки до сих пор определяют наше мышление о феномене миграции.

Следствием такого осознания явилось грубое и упрощенное «географическое» разделение стран на страны эмиграционные и страны иммиграционные.

Классическим примером иммиграционных стран и регионов являлись Соединенные Штаты и Латинская Америка (за исключением Мексики).

Что касается эмиграционных стран, то тут наблюдалось изрядное разнообразие, ибо причины и условия эмиграции трудно свести к одному или нескольким решающим факторам демографического, экономического, политического или религиозного порядка. Достаточно сказать, что эмиграционными оказываются как крайне густонаселенная Япония, так и явно недонаселенная Россия.

Однако гораздо важнее другое. К концу XIX века эмиграция и иммиграция становятся важнейшими факторами политических идеологий и экономических программ.

Важно добавить, что исторически эмиграция оказалась одним из решающих факторов в изменении удельного веса и масштаба распространения основных мировых религий. Благодаря эмиграции уже в начале XX века католицизм фактически превратился в господствующую религию мира, а ислам стал решающей идеологической силой в восточном полушарии.

После окончания Первой мировой войны в осознании феномена миграции возникает тенденция, предопределившая отношение к данной проблеме на много лет вперед. Эмиграция и иммиграция все более осознаются не в их стихийности и не как следствие исторической необходимости, а как политически контролируемые, экономически регулируемые и планируемые процессы.

Эта тенденция нашла выражение в том, что эмиграция и иммиграция стали не только нормироваться государством, но во многих государствах приобрели формально институционалистский характер.

Одним из важных следствий этой тенденции явилось до сих пор часто встречающееся пренебрежение стихийной стороной эмиграционно-иммиграционных процессов со стороны не только органов государственной власти, но и международных организаций.

МИГРАЦИЯ И ДИФФУЗИЯ

В феноменологии рассмотрения эмиграционно-иммиграционных процессов в современном мире следует категорически отказаться как от элементарной оппозиции «эмиграция — иммиграция», так и от не менее элементарных оппозиций типа «спонтанное — осознанное» или «рациональное — иррациональное». Кроме того, необходимо радикально пересмотреть предпосылки, из которых исходило традиционное историческое осознание эмиграционно-иммиграционных процессов. Для этого важно ввести ряд других категорий, которые в рассмотрении этой проблемы позволят выйти за рамки как исторического, так и узкофункционального подхода.

Понятие миграции в нашем рассмотрении условно полагается исходным понятием, которое в ходе рассуждения само будет разъясняться, уточняться и необходимым образом изменяться. Пока будем считать, что «миграция» будет означать любое — как историческое, так и происходящее в настоящем или могущее происходить в будущем — перемещение относительно больших групп людей в рамках известного географического пространства в течение более или менее известных отрезков времени.

И уже это — чисто рабочее — определение миграции ставит перед нами несколько серьезных вопросов.

Во-первых, что это значит — «группы людей»? Говоря о миграциях, мы привыкли связывать их с этносом, расой, народом, племенем…

Важно помнить и о том, что любая миграция происходит в контексте какого-то известного или неизвестного нам языкового многообразия.

Каждый человек, занимающийся исторической лингвистикой, знает, что с миграциями связаны коренные изменения в пространственном распределении языков, приведшие к образованию известных нам языковых семей. Не говоря уже о том, что миграции стали важнейшим фактором в изменениях, имевших место в большинстве языков…

В нашем рассмотрении, однако, «группа людей» имеет смысл гораздо более широкий, нежели этнический. Мигрировали и мигрируют не только народы и племена, но и социальные группы, слои населения, а также сообщества, объединенные по политическому, экономическому, профессиональному или религиозному признаку. И это значит, что субъектом миграции может быть любая часть населения страны или региона. Но при этом объединяющий их признак, а также и основные факторы данной миграции являются переменными.

Во-вторых, чем в нашем определении феномена миграции является «перемещение»? Если рассматривать перемещение людей как зафиксированный (то есть ограниченный временными и пространственными рамками) феномен, то оно будет являться событием, осознаваемым как историческое, то есть имеющее начало и конец.

И в-третьих... Именно в рассмотрении миграции как перемещения, являющегося историческим событием, становится очевидной феноменологическая ограниченность и недостаточность миграции как исходного понятия. Ведь не только в прошлом, но и сегодня перемещение людей имеет столь латентный характер, а его сроки и географические рамки оказываются столь неявными и «размазанными», что сознание не может или не успевает фиксировать их как события.

В качестве примеров можно назвать постепенное проникновение японцев в Бразилию и другие страны Латинской Америки, корейцев — в Японию, китайцев — на Филиппины, армян и татар — в Среднюю Азию.

Число подобных случаев огромно. Более того, латентные, а иногда и точечные перемещения играли в прошлом роль более важную, чем так называемые великие исторические миграции. Именно такого рода перемещения в эпоху древнейшего расселения индоевропейцев по Восточной Европе и Передней Азии современный американский ученый Джон Рэнфру назвал диффузией.

Диффузия может фиксироваться в историческом сознании только в ее конкретных результатах. Она происходит в режиме столь неясном и постепенном, что далеко не всегда может считаться историческим фактом. Говоря феноменологически, диффузию в ее отношении к миграции можно было бы считать феноменом, находящимся посередине между тем, что мы называем историческим событием, и человеческим состоянием — или одним из постоянных условий человеческого существования.

Процесс диффузии трудно наблюдать и регистрировать и еще труднее регулировать и контролировать. В то же время она играет важную роль и в демографической динамике, и в изменениях культурного, социального и политического порядков.

В связи с этим отметим, что именно диффузия была одним из решающих факторов в радикальном изменении этнического состава отдельных стран и регионов. Ибо благодаря ей не только происходило и происходит размывание этнических, этнокультурных и этнолингвистических границ, но само понятие этноса становится все более относительным.

Важно отметить, что феномены диффузии миграции сосуществовали и сосуществуют в истории человечества как дополняющие друг друга формы переселения человека. МИГРАЦИЯ КАК ИСТОРИЧЕСКИЙ РЕЖИМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВОВАНИЯ

Сегодня миграционный догматизм усиливается в связи с растущей политической, экономической, а иногда и культурной ксенофобией в развитых, переразвитых и развивающихся странах, господствующей в тех или иных формах во всем спектре политических, социальных и национальных идеологий.

Чтобы покончить с этим догматизмом, необходима не смена политических убеждений, а радикальная смена самого языка, в котором репрезентируется наше мышление об этой проблеме. И первым шагом в ходе этой смены является пересмотр нашей собственной исходной антропологической позиции.

Начнем с понятия миграции (и эмиграции, и иммиграции как его частных случаев).

Представим себе миграцию не как конечное, совершающееся в рамках определенного времени и пространства событие, а как одно из условий человеческого существования и вместе с тем как одно из важнейших состояний человека…

Тут, конечно, возникает проблема с субъектом миграции. Если попытаться мыслить о таком субъекте не как о группе людей, не как о выделенном и обозначенном этносе и не как о конкретном носителе определенного языка, религии, типа производственной деятельности или, наконец, определенного психотипа, то появляется возможность говорить о миграции и как об историческом режиме человеческого существования.

Здесь уместно предположение о миграционной установке как одном из элементов человеческого психотипа вообще (что, конечно, не исключает возможность существования и некоего особого «миграционного» психотипа, в котором психическая миграционная тенденция является особенно сильной и сознательно или несознательно противопоставленной другим элементам общечеловеческого психотипа).

В этой связи важно отметить неудачу или недостаточность большинства попыток объяснить наиболее известные массовые миграции древнейшего (разумеется, послепалеолитического) времени так называемыми объективными факторами, прежде всего такими, как климат и перенаселенность.

Даже когда такие факторы действительно имели место, их воздействие должно было бы наложиться на «почву» психотипической предрасположенности населения к миграции. Более того, очень часто субъекты так называемых «великих миграций» уже имели за собой столетний, а иногда и тысячелетний опыт миграции. Если взять в качестве наиболее известного примера заселение Америки выходцами из Восточной Сибири, то относительно последних с достаточной точностью установлено, что сами они пришли в Сибирь и на Дальний Восток с территорий, расположенных чрезвычайно далеко — на западе и юго-западе от исходного региона их миграции в Америку.

АНТРОПОТОК КАК ВОЗМОЖНОСТЬ

В силу вышесказанного, феноменологически результативным было бы введение понятия, которое включало бы в себя не только миграцию и диффузию, но и любые действительные или возможные передвижения населения Земли, при том, что введение такого понятия потребовало бы от нас и радикального изменения нашего взгляда на время, а точнее — временную размерность таких передвижений. Если исходить из того, что миграция, как и диффузия, является состоянием или условием исторического существования человека, и если принять гипотезу о психотипичности этого состояния, то становится возможным введение еще одного понятия, в котором это состояние нашло бы свою конкретизацию как исторический феномен.

Одним из возможных кандидатов является понятие «антропоток». Посредством этого термина можно абстрагироваться не только от определенного исторического времени, но и от определенного субъекта, так же как и от определенного места. Строго говоря, субъектом антропотока может оказаться любое количество людей, объединенных, в принципе, на любое время на основании признака, который их будет объединять в течение этого времени. И этот признак не обязательно должен быть объективным фактором их объединения (объективным с точки зрения постороннего наблюдателя). Ибо мотивы реализации и конкретизации антропотока для данного наблюдаемого времени и в данных наблюдаемых местах могут быть как осознанными, так и неосознанными, как рационально объяснимыми с точки зрения постороннего наблюдателя, так и рационально необъяснимыми.

Здесь важно подчеркнуть, что антропоток — это даже не гипотеза, а, скорее, некоторая возможность, реализация которой в каждом конкретном случае будет иметь ту или иную вероятность. Разумеется, о такой вероятности можно будет говорить только с точки зрения постороннего наблюдателя, который должен будет наблюдать не историю — такой, какой она ему будет представляться во временном срезе настоящего времени его наблюдения, — а развертывание этого общего человеческого состояния, о котором говорилось выше. В этом смысле можно сказать, что антропоток как феномен невозможен без постороннего наблюдателя. И в этом его основное, феноменальное отличие от миграции и диффузии, которые могут мыслиться как происходящие, условно говоря, «внутри истории» и не нуждающиеся для своей реализации в вынесенной за рамки истории внешней точке зрения.

АНТРОПОТОК КАК ПОЗИЦИЯ

Итак, как видим, антропоток — это не категория, синтезирующая или нейтрализующая понятия миграции и диффузии, а та позиция, с точки зрения которой миграция и диффузия могут наблюдаться и рассматриваться другим, нетривиальным образом; позиция, с точки зрения которой возможно переосмысление фундаментальных исторических и антропологических понятий, как «население», «этнос», «культура» и так далее.

Полагаю, что особенно интересным было бы рассмотрение темы антропотока в контексте сегодняшней России.

История России XX века знала многочисленные спады и пики, интервалы и переломы в миграционных процессах. Нынешняя Россия характеризуется не столько полиэтничностью (здесь ничего не изменилось ни с досоветского, ни с советского времени), сколько крайней миграционной нестабильностью (сейчас я уже не буду говорить о диффузии, которая в России XIX века, как правило, составляла основной фон миграционных движений).

Имеется в виду миграционная нестабильность без подчеркивания ее отрицательного характера. Может быть, это рассуждение поможет открыть в нынешней миграционной ситуации и возможности положительных перемен.

Не будем при этом забывать, что именно насильственная регуляция миграционных и диффузионных процессов в сочетании с политической изоляцией от остального мира и привели в середине XX века к губительной диспропорции в населенности Советского Союза, которая почти полностью сохраняется и в современной России.

Дата публикации: 14:39 | 17.11


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.