Бывает, что становление некоего условно взятого института неимоверно ускоряется во Времена перемен — в пору вызовов, ответы на которые дают авангардные представители этого института. Настало время, когда институт гуманитарно-технологического знания может получить путевку в Большую Жизнь, ответив на вызовы, внесенные в повестку дня всех без исключения правительств развитых стран. Вызовы эти воистину глобальны. И чтобы справиться с ними технологически, необходимо институционализировать определенный тип практики и определенный тип знания. Так в чем же состоят данные вызовы?

СИСТЕМНЫЙ СБОЙ

В Европе, Северной Америке и России происходит критическое схождение двух аспектов антропотока — базового, основанного на деторождении, и миграционного, основанного на экспансии «переноса тел в пространстве». Это критическое схождение порождает третий — сущностный аспект, несущий смену функционального, а за ним базового набора идентичностей, в силу чего страны Севера сталкиваются не просто с проблемой замещения населения, но с антропной метаморфозой — угрозой смены ведущего антропологического типа (причем, естественно, в сторону архаизации).

Нечто подобное в свое время переживал Рим. И не пережил. Европа не может не помнить о катастрофе Рима и не ужасаться его судьбе.

Поэтому ситуация развивается в русле нарастания эшелонированного страха. На бытовом уровне — страха «малодетных перед многодетными». На экзистенциальном — страха коренного, культурно ослабленного и потому осознающего свою историческую обреченность народа перед народом цивилизационно молодым, менее рефлексивным и потому более оптимистичным. Все безжалостнее обнажаются скрытые фобии массового секулярного сознания перед лицом религиозного и даже фундаменталистского. Страх достигает своего предела, когда нынешнее «европейское» мироощущение сталкивается с формами агрессивной религиозной мобилизации и таким «пугалом» современности, как шахидизм. Но кризис еще глубже, ибо его усиливает сопряженное с алармизмом сопротивление индивидуалистического и метафизически «беспочвенного» сознания западного человека перспективе возращения онтологии в культуру. Таким образом, не сам факт привносимых Великой рекой Переселения сообществ и народов страшит «гражданина Севера», а безжалостная истина о самом себе, открывающаяся при соотнесении «наших» и «ненаших» экзистенциальных качеств.

Но за онтологической реальностью скрывается и другая — функционально-деятельностная, указывающая на экономическую подоплеку происходящего. Дело в том, что модель хозяйствования развитых стран так устроена, что не может обойтись без импорта рабочей силы. Во-первых, потому что национальные системы образования не способны полностью удовлетворить спрос, в особенности на новые профессии. Во-вторых, мотивация коренного населения к труду, в принципе, не совпадает с потребностями общества в труде, проще говоря, дворником, уборщиком, строителем и таксистом, а тем более батраком на сезонных сельхозработах местное население быть не желает.

И наконец, в-третьих, нам не известны случаи, когда бы экономический рост происходил на фоне сжатия демографической базы. Более того, этот рост после Первой и Второй мировых войн в странах Европы потребовал даже на фоне тогда еще благоприятного естественного прироста дополнительной рабочей силы. После этого началась активная политика по привлечению гастарбайтеров. В тот период безопасность европейской державы напрямую зависела от способности Берлина, Парижа, Лондона, Рима своевременно обеспечить себя дешевым, дополнительным трудом. Причем отстать от аналогичных процессов, развернутых в странах-конкурентах, означало подойти к началу войны в заведомом качестве сателлита или жертвы.

Последнее утверждение кажется аксиоматичным, если не апеллировать к туманному постиндустриализму, экономика которого, по мнению некоторых экспертов, не требует привлечения дешевой рабочей силы, но лишь силы квалифицированной (и даже в первую очередь высококвалифицированной). Но, во-первых, в отношении квалифицированной силы все равно приходится определяться: какую часть мы можем или нам выгодно подготовить самим, а какую следует импортировать, а во-вторых, в постиндустриальном обществе сохраняются остатки остальных укладов — и индустриального, и традиционного. Поэтому различные форматы потребностей в рабочей силе, ее качестве и квалификациях еще долгое время будут налагаться друг на друга.

Таким образом, острота ситуации состоит в том, что речь идет о системном сбое, который не может быть устранен с помощью управленческих оптимизационных новаций. Мир столкнулся с проблемой фазового Перехода и последовательной смены эпох, а следовательно, управленческой культуры и всего гуманитарно-технологического уклада.

ПЯТЬ АСПЕКТОВ ВСЕМИРНОГО АНТРОПОТОКА

Итак, мы имеем дело с совокупностью аспектов единого планетарного процесса, нареченного антропотоком. Что это за аспекты?

• Демографический, выражающий себя в планетарной десинхронизации демографического перехода (в странах Севера и Юга господствуют разные демографические модели).
• Миграционный, свидетельствующий о неизбежности — в господствующей мирэкономике — оппозиции «центр—периферия» и неотвратимости «бунта периферии» (и если раньше господствующей формой была оппозиция «город—деревня», то сегодня — «Север—Юг»).
• Образовательный, отражающий принципиальную дефициентность «квалификационной матрицы» стран Севера (причем во всех трех секторах: постиндустриальном, индустриальном и традиционном), что делает экономику, в принципе, зависимой от импорта труда.
• Социомотивационный, указывающий на принципиальное несовпадение потребностей социума в наборе услуг и работ и мотиваций к труду местного населения, что также делает экономику и быт зависимыми от импорта труда.
• Идентифитарный, свидетельствующий о кризисе форм солидарности и необходимости новых идентичностей, обеспечивающих солидарность по оси «Север—Юг» (если угодно «прошивающих» цивилизационные разломы).

ВСПЫШКА ПЕРЕД ЗАКАТОМ

Даже живущему на гранты либералу-западнику чрезвычайно опасным покажется выбор стратегии «догоняющего развития». Обеспечивая своими природными и интеллектуальными ресурсами переход западных стран к возможному Будущему, мы при этом оставляем себя в индустриальном, с элементами архаизации, прошлом, утрачивая экономическую, а значит, и политическую самостоятельность, превращаемся в акваторию хозяйствования стран-лидеров.

Данная перспектива усугубляется демографическим фактором. Во-первых, впервые за всю историю нашей страны российская деревня перестала демографически воспроизводить даже саму себя. Во-вторых, в России на исходе первого десятилетия XXI века начнут вступать в жизнь так называемые «малочисленные поколения», то есть дети, появившиеся в период критического спада рождаемости начала 90-х.

Возникшая ситуация, которую с полным правом назовут демографической катастрофой, и будет определять специфику российской действительности. Страна может оказаться не в состоянии обеспечить даже минимальные жизненные потребности: образование, медицину, армию, социальную защищенность, надлежащую охрану границ. Дефицит работоспособного населения будет нарастать, и в итоге контроль над обширными российскими территориями может быть необратимо утрачен.

Это означает одно, что без внешнего притока людей, то есть миграции, жизнь, не говоря уже о конкурентоспособном хозяйстве, на данной территории просто немыслима. Причем в первую очередь это касается Центрального района — старого хоумленда («опорной земли»). Весь прирост, который демонстрирует этот район, связан исключительно с миграционной составляющей, причем путем достаточно высокой цены — за счет остальных российских территорий (70% внутренней миграции потребляет московская агломерация). Россия буквально сворачивается с Дальнего Востока и Севера к историческому центру, к месту исхода, к эпицентру первичного государствообразующего импульса. Данный процесс настолько тотален, что вся остальная территория превращена в зону транзита.

Что обращает на себя внимание, так это почти одновременный старт процессов сворачивания: Запада, после крушения планетарной колониальной системы и дискредитации модели догоняющего развития для Третьих стран, и России, после крушения мирового соцлагеря и его остова — СССР. Что это, если не единый процесс сворачивания ядра мир-системы? И что в таком случае означает экспансионистская политика Вашингтона — последняя вспышка с запада перед закатом?

РОСТКИ БУДУЩЕГО

Подведем итоги. Речь идет о системном кризисе ядра мир-экономики, а следовательно, мир-системы в целом. Не отчаиваясь, сформулируем две задачи, встающие перед странами Севера.

Во-первых, это поиск форм интеграции представителей стран Третьего мира и самого Третьего мира; поиск новых солидарных идентичностей. Речь идет о гуманитарно-технологической, а возможно, даже гуманитарно-теологической задаче конструирования Будущего.

Во-вторых, это решение комплексной задачи формирования нового поколения, нового уклада, новых мотиваций, новых форм мышления, а следовательно, новой антропности (по факту субъекта Третьей волны).

Геокультурная политика, речь о которой пойдет в этом номере «Со-Общения», на наш взгляд, и призвана хотя бы отчасти ответить на перечисленные вызовы. Она предполагает сохранение определенных культурных связей между бывшими метрополиями и колониями (а также лимесом), позволяющее, разумеется не бесконфликтно, двигаться в сторону геоэкономической и геополитической интеграции Севера и Юга. Для актуализации таковых идентичностей придется и кое-чем пожертвовать, например ложно трактуемыми «европейским единством» или «русскостью».

Если геокультурные общности — пока довольно эфемерные — обретут свои политические рамки, человечество сможет справиться с проблемой перехода к новому экономическому укладу, сохранив фундаментальные идеи свободы и индивидуальной этической ответственности человека, а также онтологического равенства людей независимо от их положения в обществе, подобно тому как оно смогло справиться с кризисом аграрно-сословного общества, вызванным урбанизацией и подъемом индустриализма.

А противоположность между Севером и Югом предстанет тогда как воспроизведение на новом витке истории социального разрыва между «городом» и «деревней» — и в этом случае антропоток из мировой периферии в центр будет казаться столь же естественным явлением, как в настоящий момент — аккреция деревни городом. И хотя политическое самоопределение геокультурных миров следует отнести к очень отдаленной повестке дня, следует уже сейчас видеть в них не пережиток «колониального прошлого», а ростки Будущего.

ОТКРЫТЬ НЕЛЬЗЯ ЗАКРЫТЬ СВОИ ГРАНИЦЫ

Пока правительства стран Севера мучительно решают, где же им поставить запятую в апории «открыть нельзя закрыть свои границы», недурно было бы заняться проектированием такой модели мироустройства, в которой от языка угроз можно было бы перейти к языку кооперации (союзов, солидаризации, соборности). Смена языковой модели — задачка, разумеется, не из простых, но соразмерная новому субъекту развития.