Эта книга отнюдь не ученый труд. И в общем-то не размышления публициста, претендующего на сугубую рефлексивность. Перед нами сборник чисто журналистских работ, уже опубликованных Николаем Анисиным в периодической печати, в которых описываются, а отчасти и анализируются различные социальные, политические, экономические и культурные аспекты ситуации, сложившейся (или все еще складывающейся?) в России после Ельцина.

Николай Анисин — журналист социальный. Разбирающий теперешнюю жизнь без особых затей, изысков, оттенков и умствований. И ответы на старый (кстати, еще задолго до Маяковского) заданный вопрос, что такое хорошо и что такое плохо, он дает простые. Вот электрический владыка Чубайс — это плохо. А вот умный и сытый собственным крестьянским тамбовский колхозник — это хорошо. Вот реформатор-банкир Авен — это плохо. А вот уездный учитель на «Москвиче» и с ванной в пристройке — это хорошо. Вот Россия при Ельцине — это очень плохо! А вот Россия при Путине… И вот тут происходит некий сбой.

И, читая те фрагменты собранных в книге статей Николая Анисина, которые содержат, собственно, оценки послеельцинской ситуации, на самом деле ощущаешь какую-то смысловую неопределенность, недорешенность, недопаренность какую-то, неуют.

Вроде как в хорошей русской бане побывал, а в самый разгар да, натурально, из-под веника сорвали по срочному делу…

Ну нет в этих текстах столь присущих публицистам прохановского круга ни окончательного «плохо», ни определенного «хорошо». То есть ясно, что все вокруг по-другому. А как — непонятно. И видно, что автору это не нравится.

НЕБОЛЬШОЙ ПОТОП

А всё, должно быть, оттого, что Николай Анисин в прошлом учитель истории, более того — боксер. И как учитель — привык ставить понятные оценки и школьникам, и событиям. А как боксер — получать очки или же выигрывать и проигрывать нокаутом.

А послеельцинская Россия до сих пор так устроена, что по пятибалльной системе ее не оценишь. Да и с кем у нее бой и какой идет раунд, тоже не слишком-то очевидно. Нет, то есть если всё подгонять под жесткие и нерушимые идеологические схемы, то вопросы отпадают.

Но автор этого не делает, потому что человек ученый и опытный. И понимает, что хоть и жаль, что не при Сталине живем, а все-таки вождя не воротишь. А также чувствует, что простые оценочные системы типа: «хорошо — плохо», «белые — красные», «коммунизм — капитализм», «советское — значит отличное», «среди евреев тоже есть хорошие люди» и все прочие незамысловатые дихотомии и кодирующие аксиомы вдруг сместились и поплыли вместе с крышей русского народа в неопределенном направлении.

Ведь это только кажется, что просто принять как свой вот эдакий гимн, где музыка советская, а слова — неизвестно какие. И «антисоветскими» вроде не назовешь… Но разве бывает что-то третье?

То есть стало непонятно, с кем война. Ну, допустим, со зловредным Чубайсом. Но тогда на чьей стороне? Рядового потребителя электроэнергии? Так Чубайс ему — до лампочки Ильича. Муниципальных властей? Глав регионов? Кремля? Да они, похоже, не враги. Известно, можно сделать вид, что это всё — притворство, а уж мы-то знаем, где собака зарыта. Но автор — человек порядочный. И такие кульбиты ему не близки.

А простому российскому читателю всё это тоже не по душе. Потому что его так воспитали, что ему важно, чтоб, взявши газету или публицистическую книгу и просмотревши, можно было поскорее понять, где достижения, а где поражения, кто прав, а кто виноват, кого наградить, а кого — замочить.

Но не выходит. Даже читая газету «Завтра». Потому что небольшой потоп общего усложнения жизни, ее разделения на более чем две составляющие, более чем пять телевизионных программ, более чем двадцать пять точек зрения и т. п. продолжает нести сорванную крышу в прежнем направлении.

НЕПРОСТОЙ ЯЗЫК НЕПРОСТОГО МИРА

А причина такой неприятности, думается, в том, что советская (а досоветская и подавно) журналистская школа всяких этих сложностей не одобряла. Будучи плоть от плоти народной, разночинской, она всегда стремилась к простоте. И в анализе. И в изложении фактов. И в языке. Потому что писалась для простого человека.

А люди не простые (к числу которых, кстати, относились и относятся здешние журналисты) привыкли пользоваться другими источниками. И обсуждать важные новости и серьезные проблемы, короче — общаться, на другом языке. И это отнюдь не профессиональный жаргон или нарочитый снобистский волапюк. Это просто более сложный язык, отражающий большую сложность мира, в котором эти непростые люди проживают.

Но профессиональная привычка пишущего сословия, особенно той его части, что воспитала себя на лучших образцах дореволюционного журнализма, а также освоила достижения лучших правдистских корифеев, писать на таком языке отказывается. Ибо опасается, что читатель не поймет.

И, отказывая потребителю своего слова в способности к пониманию, ограничивает собственные возможности описания постоянно и очень быстро усложняющейся жизни. Отсюда — и недопаренность. И недооцененность.

За исключением тех случаев, когда речь идет о проставлении оценок политикам, партиям, оппозициям и прочим объектам тотального политического манипулирования. Тут уже всё очень стройно и понятно. Вот они — супостаты. А вот атаманы-удальцы. Потому что внешность российской политической среды все же сохранила следы былой простоты. Но и в этой грустной области может перемениться многое, и, видимо, очень скоро. И не в сторону «после», а в сторону «до».

И похоже, задолго до того дня, когда мы обнаружим себя в России после Путина.