Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2003/12/concept/4


"Подлинная демократия" и "Власть народа"

В моменты обострения политического недуга, обозначаемого словом «выборы», бодро и интенсивно начинают циркулировать в обществе бациллы тех мифологем, которые особенно вредны для вдыхания некритического, не через марлевую повязку. Вдруг вновь рождается надежда, что явится ктото способный сделать государственную власть простым и понятным «общим делом» — подлинной республикой! Но он не является, а разочарование возрождает старые мифы. Например, о революции…

Социальное существует лишь как тщетная попытка установить собственный невозможный объект: общество. Эрнесто Лаклау

ОПАСНОСТЬ ЗАРАЖЕНИЯ

В моменты обострения политического недуга, обозначаемого словом «выборы», бодро и интенсивно начинают циркулировать в обществе бациллы тех мифологем, которые особенно вредны для вдыхания некритического, не через марлевую повязку.

И, не будучи избалованы массовым вниманием к политической философии последнего времени (после того как нам лет пятнадцать назад многословно по форме, но скупо по содержанию объяснили, что тоталитаризм — это плохо, а демократия — хорошо, а мы в это искренне и навсегда поверили), мы не имеем иммунитета даже к самым распространенным штаммам политической агитации и пропаганды. Общемировые дискуссии о неочевидной и непростой природе власти в демократическом обществе настойчиво не приживаются на нашем скудном, в сорняках, аналитическом огороде (вот-вот, вечно у нас метафорика заменяет реальный политический анализ!). И, следовательно, политики, не боясь дальнейших расспросов, глядя в телекамеру честными глазами, продолжают обещать «всю власть народу» и при этом небезосновательно могут надеяться на нашу инстинктивную положительную относительно этой нехитрой присказки реакцию близ урн для голосования (а ведь сколько уж десятилетий на каждых отечественных выборах русский язык подсказывает — вместилище осмысленных и годных к дальнейшему употреблению предметов «урной» не назовут).

«Хватит терпеть власть чиновников и олигархов!», «Мы обещаем вернуть власть народу!» Слушайте, а что это значит? Поясните.

А мы пока вспомним, что говорил на эту тему Мишель Фуко.

ТАК ГОВОРИТ ФУКО

Народная власть — это обман. Ибо власть не вырастает из «воль» (индивидуальных или коллективных), равно как и не выводится из отдельных интересов. Не существует общей воли, не существует устойчивой и эффективной коалиции заинтересованных групп; управляющая власть функционирует только тогда, когда имеет место правитель, суверен. «Народ» существует только как идеологическая абстракция, а абстракция править не может.

Майкл Уолцер следующим образом поясняет такую точку зрения Фуко. Разрушение института королевской власти не ведет ни к освобождению, ни к коллективному самоуправлению. В современных западных обществах власть рассредоточена, но вовсе не так, как надеялись ее рассредоточить демократы, не между гражданами, которые спорят, голосуют и определяют политику центрального правительства. Механизм прав и обязанностей граждан и правительственная власть вытеснены профессиональной экспертизой и локальной дисциплинарностью.

После того как король обезглавлен, политический мир практически лишается центра. Осуществление власти, ее принятие или наделение ею происходит теперь в каком-то другом месте. Довод Гоббса и его теоретических преемников (либеральных и демократических) состоял в том, что подданные создают и легитимируют свое собственное подчинение передачей некоторых своих прав государству, и с этого момента государство становится законным и полноправным и выступает как защитник прав. Но это всего лишь идеология. Она просто скрывает реальные процедуры власти, механизмы дисциплинарного принуждения, функционирующие вне сферы действия закона. В действительности подчинение было постоянным, просто сегодня оно приняло новые формы и требует новой легитимации, создает новых подданных — носителей не прав, а норм, выступающих одновременно и субъектом, и объектом морального, медицинского, сексуального, психологического (а не правового) регулирования. Властное усилие смещается, переходя от единого государства к плюралистическому обществу.

Миф «народного правления» должен трансформироваться в понимание подлинного механизма демократии: по Фуко, «в каждый момент власть действует маленькими отдельными порциями»; «власть применяется и осуществляется посредством сетеобразной организации. Индивиды движутся между ее нитей, они всегда одновременно и подчиняются власти, и осуществляют ее. Они не только ее инертные и послушные объекты — они всегда и элементы ее артикуляции».

«РАСПЫЛЕННАЯ» ВЛАСТЬ

Традиционное общество требовало нечастого и кратковременного вмешательства для бесперебойной реализации социальной дисциплины, и королевская власть лишь спорадически становилась видимой и таким образом демонстрирующей свою эффективность в поддержании порядка и повиновения — с помощью, например, публичной казни. Потребность современного общества в тотальном контроле гораздо интенсивнее, и она организует дисциплинарное принуждение самым изящным образом; поскольку сейчас полный контроль не могут устанавливать и осуществлять из одной точки ни отдельная личность, ни политическая элита, ни правящая партия или класс, постольку и возникают «маленькие отдельные порции власти» Фуко и его «сетеобразная организация» властного принуждения. Не имея ресурсов для концентрированного управления, власть «распыляется» в «народе», организуя себя посредством общественных навыков, привычек, норм, правил, идеологем.

Так как же понимают «власть народа» наши политики? Понятно, что риторический пафос этого вопроса вряд ли уместен на фоне общей непроясненности отечественных политических теорий.

Публичная конкуренция либеральных, левых, националистических, правых и т. д. позиций по-русски, к сожалению, означает хаотическое смешение абсолютно различных терминологических и концептуальных пластов, что принципиально тормозит развитие конструктивной критики услышанного в рамках аналитики «содержания сказанного». Кажется, что слишком дословно понятая демократия, трансформируясь в демократию не события, но высказывания, умерщвляет малейшее доверие к своей полифонической природе. В каком-то смысле хочется согласиться со Славоем Жижеком, сказавшим по другому поводу: демократия становится «все более ложной проблемой, понятием, настолько дискредитированным его преобладающим употреблением, что, быть может, стоит пойти на риск и оставить его врагу» (здесь и далее мною использован перевод Артема Смирнова. — В. А.).

НОВЫЙ РЕВОЛЮЦИОННЫЙ ДИСКУРС

Развивая жанр кратких и сумбурных заметок, инспирированных простой авторской реакцией на предвыборную активность самых неожиданных «партийных» дискурсов, хочу обратить внимание читателя на размышления английского политического философа Джейсона Глиноса о некоторых аспектах творчества уже упомянутого некстати люблянского интеллектуального лидера левого фронта Славоя Жижека. Нижеследующее позволит нам яснее увидеть потерянные в тумане российского партстроительства структурные основания некоторых идеологических предпочтений (с размытыми контурами доступных и нам, в нашей предвыборной юдоли), балансирующих на стыке «современной левой» и радикальной «демократии действия». Раздавленная машиной государственного пиара, умирающая, но не сдающаяся отечественная левая идеология постепенно и неминуемо будет делегировать существенные свои мотивы всем желающим — неимущим в очереди за программной и деятельной политической концепцией. Тем самым не исключено, что и к нам подоспеет в качестве явления то, о чем в качестве сущности говорит Жижек.

В оправдание нетерпимости, фундаментализма и террора Жижек обращается к радикальному демократическому этосу, стремясь «разрушить либеральнодемократическую гегемонию и воскресить подлинно радикальную позицию». «Здесь либерально-демократический «Новый центр» ведет двойную игру: он утверждает, что наш истинный враг — правые популисты, манипулируя при этом правой паникой, чтобы установить гегемонию над «демократическим» полем, чтобы определить территорию, захватить ее и наказать своего истинного противника — радикальных левых». Этим появлением нового врага и объясняется едва заметный, но «несомненный общий вздох облегчения в господствующем демократическом политическом поле», поскольку правые популисты — «единственная «серьезная» политическая сила сегодня, которая обращается к народу, используя антикапиталистическую риторику». С такой точки зрения «новый правый популизм — это «возвращение вытесненного», необходимое дополнение, глобальной капиталистической мультикультурной терпимости».

Чтобы понять, почему в современных условиях становится возможным радикальный теоретический поворот к оправданию агрессивного политического действия, пишет Глинос, следует вслед за Жижеком вернуться к Ленину, в частности к его работе «Что делать?», «тексту, который выражает безусловное стремление Ленина вмешаться в ситуацию не в прагматическом смысле «приспособления теории к реалистическим требованиям посредством необходимых компромиссов», но, напротив, в смысле отказа от всех оппортунистических компромиссов, занятия определенной радикальной позиции, которая позволяет осуществить вмешательство, изменяющее координаты ситуации».

Точнее, «возвращение к Ленину — это попытка восстановить уникальный момент, когда мысль уже заменяется коллективной организацией, но еще не застывает в Институции (государственная церковь, Международная психоаналитическая ассоциация, сталинистская партия-государство). Именно возвращение к ленинскому жесту создания политического проекта способно подорвать тотальность либерально-капиталистического порядка, проекта, который способен вмешаться в существующую глобальную ситуацию с точки зрения ее вытесненной истины».

Этот жест можно проиллюстрировать, поместив вмешательство Ленина в российский контекст 1917 года. Выступив против меньшевистского овеществления марксистской ортодоксии, заключенной в понятии «необходимых стадий развития», Ленин воспользовался моментом и вмешался, «делая ставку на то, что само это преждевременное вторжение радикальным образом изменит «объективную» расстановку сил, в рамках которой изначальная ситуация кажется «незрелой», то есть это вторжение подорвет само положение, заявляющее о «незрелости» ситуации».

Чтобы прояснить эту мысль, Жижек обращается к ленинскому различию между «формальной» и «действительной» демократией. «Подлинно свободный выбор — это выбор, при котором я выбираю не между двумя возможностями в рамках заданных координат, но сами эти координаты. «Действительная свобода» означает, что акт действительного изменения этих координат совершается только тогда, когда субъект «выбирает невозможное». Именно поэтому надлежащий этический поступок всегда оказывается неожиданностью для самого действующего лица, поскольку «после совершения подлинного действия моей реакцией всегда оказывается: «Даже не знаю, как мне удалось сделать это, все вышло само собой!» Схожая концепция «подлинного политического действия» также может быть рассмотрена в отношении понятия «блага». Таким образом, «действие — это не просто жест «совершения невозможного», но вмешательство в социальную реальность, которое изменяет сами координаты того, что воспринимается как «возможное»; оно не просто «по ту сторону блага», оно заново определяет то, что является «благом».

ПОЛИТИКА КАК ИСКУССТВО. ЧЕГО?..

Рассматривая эту линию аргументации под другим углом, Жижек отмечает, что совершение действия часто влияет на нашу оценку самого этого действия, — иными словами, процесс оценки воздействует на оцениваемый объект. Он предлагает «представить ситуацию, когда нужно пойти на радикальные меры, которые, согласно опросам, могут оказаться «непопулярными». Ошибка опросов общественного мнения заключается в том, что они забывают принять во внимание влияние на общественное мнение самой «непопулярной» меры: после принятия этой меры общественное мнение будет уже не тем, что прежде».

Жижек ссылается на Эдварда Кеннеди, кандидата в президенты США, как на отрицательный пример, иллюстрирующий переход от возможности к невозможности вследствие акта вмешательства. Как только он официально выставил свою кандидатуру на выборах, его казавшаяся значительной, согласно опросам общественного мнения, поддержка быстро улетучилась. Точно так же, используя положительный пример, Жижек отмечает, что, как только генерал Пиночет был арестован в Великобритании, табу на его судебное преследование в Чили неожиданно было снято, оказавшись в поле возможного.

Жижек, таким образом, полностью переворачивает известное определение, согласно которому политика представляет собой «искусство возможного», утверждая, что «подлинная политика — это искусство невозможного — она изменяет сами параметры того, что считается «возможным» в существующей констелляции».

Резко оборвав повествование о Жижеке, позволим себе финальное восклицание, комкая изложение и осуществляя неловкую аллюзию к последней его цитате: дождемся ли мы в нашей стране превращения политики из невозможного искусства в искусство возможного?

Дата публикации: 08:16 | 04.01


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.