Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2003/10/op/4


Октябрьская пуля

Я глядел в телевизор. И увидел, как там – в телевизоре — упал Рустем. Шли «Вести», кадры, снятые Сергеем Черкасовым. В то время в нашем общении была пауза, и понадобилось немало времени, чтобы разыскать старого друга и эти заметки-воспоминания журналиста, снимавшего до последнего, выполняя наш странный долг. На фоне телевизионных пререканий и митинговых речей октября 2003, его простой рассказ звучит … иначе (1).

ВСПОМНИТЬ ВСЕ

Казалось, что мне отшибло память: многие фрагменты словно выпали. Мне их понемногу возвращали. Родные, друзья, коллеги. Телевидение. Говорят, это последствия шока, операции и дальнейших перипетий. Но тогда — в 1993-м — и шок, и операция (только без наркоза) случились со страной. Понадобилось десятилетие, чтобы начать вспоминать по-настоящему. По-настоящему ли? Ведь если честно, то удивительно: как же легко пережило наше общество ту трагическую осень и уже через месяц, посмеиваясь, обсуждало предвыборные эскапады Жириновского. Будто ничего и не было…

О жертвах, кажется, скорбят лишь близкие. Прочие либо смотрят на все отстраненно (страшный символ отчуждения – толпы зевак у Дома Советов, глазеющие на пожарище), либо эксплуатируют скорбь (подобно некоторым телеканалам и публицистам). Как бы то ни было, а память возвращается и возвращает. Порой – против воли...

ТРЕВОГА

3 октября я не включал телевизор – отдыхал. А днем, выйдя на Октябрьскую улицу, обнаружил: милиция проверяет документы у всех проезжающих в центр. Было известно: предстоит большой марш оппозиции. Но никто и не подозревал, какой оборот примет дело. Возвращаясь, я услышал, как жена кричит с балкона: «По призыву Руцкого демонстранты идут на Останкино!»

Стало ясно: все очень серьезно. Я помчался на 5-ю улицу Ямского поля, в здание Российского телевидения. Там царила тревога.

Восьмичасовой выпуск «Вестей» был под вопросом. Из Останкино поминутно звонил ведущий Александр Шашков, сообщая об обстановке. Когда раздались выстрелы и начался пожар, начальник «Вестей» Александр Нехорошев дал ребятам команду идти на верхние этажи и беречь себя. Восьмичасовой выпуск в спешке, без видеосюжетов выдали в эфир от нас – с Ямского поля, пока Шашков с коллегами пытались вырваться из горящего Останкинo. Меня же направили на Шаболовку готовить резервную студию на случай, если РТР будет захвачено. Однако ребята из Останкино вернулись еще до моего отъезда. «Было страшно», – тихо сказал мне Шашков. И передал первую жуткую новость о гибели видеоинженера Красильникова.

Кадры из репортажа, отснятого Рустемом Сафроновым и Сергеем Черкасовым y Дома Советов 3 октября 1993 года.

Перед отъездом на Шаболовку я заглянул к руководителю комментаторской службы Леониду Иоффе. Мы пили в темноте чай, гадая о развитии событий. Леня склонялся к тому, что мятеж хорошо подготовлен. О спланированном заговоре твердили и другие коллеги. Мне же призыв Руцкого взять Останкино казался актом отчаяния. «Если это и заговор, то крайне скверно организованный», – думал я.

МОСКВА В ПУСТОТЕ

Радио «Свобода» сообщило о танках, идущих по Ленинскому проспекту на помощь президенту. Мы рванули от Шаболовки туда — благо, близко, — но обнаружили пустоту…

Какой-то таксист подбросил на улицу Герцена. Пробираясь к Моссовету, мы видели спецназовцев в масках, затаившихся в тени зданий безмолвными привидениями с короткоствольными «калашниковыми».

На улице Неждановой толпилась демократическая молодежь, строила баррикады, волокла железки… Слышались крики: «Они ТАСС взяли!» Тут же мы повстречали артиста Иннокентия Смоктуновского. Он был взволнован – торопился на баррикады. Мое интервью с ним ушло в эфир около трех ночи.

У Моссовета Гавриил Попов призывал к запрету коммунистических организаций. Кто-то рассказывал о казнях в мэрии. Страшно было думать, что двинь сюда баркаши с десятком автоматов – крови прольется море.

Потеряв в толчее коллег, я вернулся на Ямское поле – так вышло ближе.

В штабе «Вестей» тьма была кромешная. Народ жался по стенам. Шептался. Вдруг где-то рядом – выстрелы. Вскоре некий бородач рассказал, что охрана обстреляла машину с потушенными фарами. Водитель и пассажиры задержаны. Когда я усомнился в правомерности действий милиции: мол, не стоит им уподобляться боевикам Макашова, бородач обрушился на меня с гневной тирадой: «Вот такие-де в 17-м году и допустили к власти большевиков!» Я ругнулся вслух, про себя подумав: сколько ж их кругом этих бородачей, и что – все из столбовых дворян?

После трех ночи напряжение спало. Серьезных сил у мятежников явно не было. Шаболовка вещала вовсю. Андрей Макаров требовал «скорого и правого суда». С Ямского поля шли в эфир экстренные выпуски «Вестей»… Их качество оставляло желать лучшего, ведущие волновались, было мало видеоматериала, но, учитывая «фронтовые» условия, и это было здорово.

Сергей Черкасов продолжал снимать...

В коридоре я столкнулся с Александром Минкиным. «Только что был у Черномырдина – там полная растерянность! Я предложил раздать оружие демократам, собравшимся у Моссовета!» – блестя глазами, возбужденно твердил Минкин. «И что же Черномырдин? И с оружием потом – куда?» — «Как куда? На штурм! Белого дома! А Черномырдин сказал, что надо обсудить», – разочарованно закончил Минкин.

«Просто беда!» – подумалось мне. Это легко представить, какая выйдет мясорубка, если бросить необученных людей под пули! Хорошо хоть у премьера мозги на месте».

Хотелось спать. Из полусна выводила стрельба. «Вести» крутили кадры, снятые днем: милиция, бегущая от демонстрантов на Смоленке, перестрелка у мэрии, ее захват приднестровскими бойцами и баркашовцами...

Выглядело это жутко. Особенно баркашовцы со свастикообразными символами на рукавах. И все же то, что мятеж – авантюра, я чувствовал кожей... Ничего себе – заговор: в городе ни серьезных войск, ни милиции, а сторонники Руцкого–Хасбулатова не овладели ни одним важным пунктом! Как позднее самокритично заметил Александр Проханов, люди из Дома Советов пытались совместить две взаимоисключающие вещи: защиту конституционного парламента и попытку вооруженного восстания.

Если уж переворот, думалось мне, то надо бы им хоть Ильича, что ли, вспомнить: «с восстанием играть нельзя, раз начав, надо идти до конца» или «перевес решающих сил в решающем месте в решающий час» и другие азбучные тезисы. Но ничего, кроме хвастовства Ильи Константинова («у нас есть все, даже бронетранспортеры…»), не наблюдалось.

Борис Ельцин на ТВ так и не появился. Бодро держался Юрий Лужков. Призыв Гайдара закрыть демократию телами показался кощунственным. Удивило спокойствие Александра Любимова и Александра Политковского (они многое знали и призвали москвичей оставаться дома). Потом оба заплатили за фрондерство – их уволили из Останкино. Правда, временно.

К утру наступило затишье. Было ясно: где-то в бункерах голосуют генералы... Затем последовало объявление чрезвычайного положения, передвижение войск, возвращение Ельцина в Кремль. Это означало, что баланс сил неблагоприятен для депутатов. Впрочем, не зная точно расклада сил и настроения в армейских кругах, многие думали, что часть военных может поддержать Руцкого.

Однако танки, вступившие в столицу на рассвете, окрыли огонь по Белому дому.

Мы диву давались, когда смотрели прямой репортаж CNN. Наши телеканалы ни о спутниках, ни о дополнительных камерах не позаботилось. Поначалу все напоминало безумную игру, «большие маневры»; но когда танки начали стрелять по Дому Советов, стало ясно: «последний парад наступает». Корреспонденты возвращались: оцепление не пропускало никого… Позвонив жене, я пообещал, что если не поеду на репортаж – вернусь домой. Но вскоре бой стал таким ожесточенным, что женщины, по сведениям американцев, запросились наружу. Их выход предполагался через 20-й подъезд. Я ринулся к начальству с идеей: взять интервью у этих женщин. Помню, Света Соколова, красавица, прошедшая Таджикистан, кричала: «Не пускайте Сафронова! У него нет опыта работы в горячих точках!» Однако ночное бдение было вознаграждено: с оператором Сергеем Черкасовым мы выехали в зону боев.

СЪЕМКА ПРЯМОЙ НАВОДКОЙ

Оставив машину, мы вышли к оцеплению, блокировавшему подступы к Дому Советов. Узнав, что мы хотим пройти к 20-му подъезду, милицейский старшина счел нас идиотами: «Вовсю ж палят снайперы в гражданских! Недавно вот тут убили мужика – за хлебом шел…» Один снайпер, по его словам, засел на крыше станции «Краснопресненская», другой – за Киноцентром. Пришлось двинуться к площади 1905 года и, не доходя до нее, вместе со съемочной группой АПН перебегать в закрытую зону... Грохот, непрерывный грохот выстрелов… Ирреальность происходящего в чудный осенний день убивала... Вот амбалы в камуфляже крадутся меж домами за магазином «Олимпиец». Это спецкоманда МУРа ищет снайперов. Не находит и ускользает во дворы...

Мы же движемся к полю боя. В районе Капрановской улицы открывается вид на окутанную дымом башню. Грохает так, что закладывает уши. На нас ошалело смотрит некто в форме. Требует подойти по одному. Проверив документы, отпускает, крутя пальцем у виска и держа на мушке двух мужчин у стены. Я полушепотом спросил: «А кто — у стены?» — «У одного нашли удостоверение офицера», — процедил сквозь зубы спецназовец.

Человек у стены зашевелился. «На месте!» – заорал солдат, всаживая пулю в стену рядом...

На Крапивинской улице располагался Дом пионеров. Нам сказали, что одна его стена выходит на Дом Советов. Туда мы и поспешили. Приходилось пригибаться – пули-то свистели.

ЗВОНОК ОТТУДА

У Дома пионеров другой спецназовец вновь положил нас на землю: «Вот пленных уведем, и – давайте...» По обрывкам фраз понятно: здесь был наблюдательный пункт защитников Белого Дома. На полу – кровь, кругом разгром, бинты, пакеты... Внезапно сквозь канонаду и грохот прорезался телефонный звонок. Я подскочил, взял трубку: «Скажите, а сегодня кружки в Доме пионеров работают?» – спросил голосок, принадлежавший девочке лет одиннадцати. Пожалуй, этот звонок – одно из самых страшных впечатлений того дня.

«Рустем, – сказал мне оператор, – у нас отснято уже на передачу, а не на минутный репортаж, пора уходить!»

Почему я не послушался матерого зубра, 53-летнего Сергея Черкасова? Может, потому, что казалось – обидно: американцы освещают наши события на весь мир, а мы у себя так почти ничего и не показали... Страх перекрывался возбуждением, азартом. И было желание быть в эти роковые минуты русской истории здесь, в эпицентре.

Чей-то голос, усиленный мегафоном, предлагал осажденным десять минут передышки для выхода с белым флагом. Но стрельба не смолкала. «20-й подъезд – это здесь», – шепчет наш проводник.

Мы затаились за стеной. Какой-то парень угощает меня сигаретой, говорит: «Пойду защищать Конституцию. Жаль – нет «калашникова» — и, пригибаясь, уходит в простреливаемое пространство. Где он сегодня?

Бой идет рядом, но стреляющих не видно. На траве – тело в камуфляже. Несут раненого. У мусорных ящиков видны трупы.

После ранения Рустема

Я кричу: «Снимай, Сережа!» Черкасов снимает, стоя ко мне спиной. Я хочу проверить жив ли спецназовец в камуфляже. Зову ребят. «Да он уже три часа лежит, – говорят. – Кровь запеклась».

«А вдруг он жив?» – думаю я. И тут-то оно и происходит.

Я понимаю: я уже ни при чем, что мы уже ничего не снимем.

Сквозь шок и пелену чувствую рвущую боль в лопатке. А Сергей поворачивается ко мне, продолжая снимать. «Сережа, я ранен...» – гражданским, верно, трудно в это поверить.... «Я ранен. Или убит», – говорю я, успев подумать:

«Я ведь не знаю как умирают». Меня несут, задирают куртку... «Скользящая, повезло», – успокаивает Сергей. А на самом деле пробито легкое – пуля со смещенным центром разбила верхнюю и среднюю доли, два ребра... Но действительно повезло: меня вынесли, погрузили в машину ГАИ, довезли до «скорой»...

Я спросил врача: «Это серьезно?» — «Молчи. Все огнестрельные ранения – серьезные» и – коллеге: «Давления нет. Пульс не прощупывается». Я понял: плохо. «Сделайте что-нибудь, мне 33 года, я не хочу умирать», – бормотал я. В клинике врач лишь спросил, что со мной, и скомандовал : «На стол!» Хирург Николай Янюшин и его ассистенты спасли меня, спасибо им.

Впрочем, всё только начиналось. Условия в Боткинской клинике моя жена Сюзан охарактеризовала как «диккенсовские». Ей дали список: плазма, альбумин, антибиотики... Сказали: «Это — чтоб ваш муж выжил». Она добыла все. Наверное, если бы не жена-американка, я бы умер.

Сюзан и мама приняли решение о моей эвакуации за кордон. Но хотя Международный пресс-центр собрал деньги на спецсамолет, лечение грозило разорить нас. Вмешалась судьба. Помощь предложил датский бизнесмен Бо Поульсен, потрясенный гибелью у Останкино своего американского друга. Он позвонил моей жене и сказал, что доктор Симс Симпсон из университетской больницы в городе Оденсе обо всем договорился и меня будут лечить бесплатно. А потом позвонил посол Хенрик Айверсен и так же просто предложил зайти за визой.

Спас меня и поставил на ноги хирург Курт Андерсен... Впрочем, славная страна Дания и ее люди, на каждом шагу искренне помогавшие нам, заслуживают отдельного рассказа.

ПОСТСКРИПТУМ ВСЕРЬЕЗ

Для меня никогда не будет «всё позади». Никогда не забыть мне залпы в центре Москвы. Мертвеца на траве. Зевак, глазеющих на пожарище...

Можно ли было решать судьбу реформ кровью? Надо отметить, правда, что Борису Ельцину все же оказались чужды лавры Пиночета. На установление открытой диктатуры он не пошел, хотя «толкавших под руку» вокруг вилось предостаточно.

Впрочем, как бы то ни было, и поныне тревожит злая закономерность, коей отмечены попытки реформирования России: все кончается кровью, роспусками, разгонами... И Дума периода самодержавия. И Учредительное собрание. И Верховный Совет СССР. И ненадолго переживший его российский парламент.

Однажды я сказал в камеру о безответственности политиков обоих лагерей. Сказал в полубессознательном состоянии, наутро после операции (понять, как можно пустить в реанимационное отделение съемочную группу, разум отказывается). И не отказываюсь от своих слов. Хотя за них, говорят, кто-то хотел лишить меня ордена «За личное мужество». Наградной отдел, сомневаясь, потребовал прислать копию того больничного интервью. «Вести» выслали сюжет, где меня несут окровавленного...

Сменилась историческая эпоха. Между эрой Ельцина, и строительством новой государственности пролегает кошмар чеченской бойни. Прологом к нему был «черный октябрь». Тем не менее жертвенная октябрьская кровь пролилась не зря. Погибшие своими телами отделили от нового времени оплеванную советскую эпоху, спасли ее честь.

И чему-то мы все-таки научились: оппозиция и власть перенесли споры в парламент и СМИ. Хочется верить, что до схваток на площадях дело уже не дойдет. Хотя мучит вопрос: как скажется на строителях новой демократии такое наследство? На тех, кому было по 10 и по 20 лет в октябре 1993 года?

Выросло поколение, которому нет особого дела до СССР, до бесплатной медицины и «докторской» за 2.20… Наши «яппи» не страшатся капитализма. Сможет ли новая элита «переложить руль» и строить здание российской демократии, примирив старых «советских» и «новых российских»? Или всем нам суждено обрести новое качество, став другими?

Ссылки:

1. Автор вступления — Дмитрий Петров.

Дата публикации: 19:53 | 13.02


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.