Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2003/10/op/2


На руинах империй

«Государство и власть» – тема для России вечная (не случайно ей был посвящен наш предыдущий номер). Она важна и для политиков, и для экономистов, и для управленцев… И для тех, кого называют «простыми гражданами» и кто порой склонен верить, что некогда в России было так хорошо, что ни пером описать, ни аршином измерить. Да, было. Но смотреть на прошлое нужно трезво.

ГОСУДАРСТВЕННАЯ ХВОРЬ

В прошлом веке Россию постигла тяжелая хроническая болезнь – государственная недостаточность. Обе испробованные страной модели власти и управления, построенные на основе инаковости – противопоставления государственным системам стран, в ряду коих существовала Россия, оказались неэффективными и нежизнеспособными. Речь идет, конечно, о самодержавии и его прямом наследнике – русско-советском тоталитаризме. Оба режима закончили свое существование бесславно, по существу, сами отказались от власти, открыв путь демократическим проектам – неудавшемуся в 1917-м, — стартовавшему в 1991 году. Впрочем, в последние годы наблюдаются попытки совмещения элементов прежних политических культур, в чем отражается нежелание их авторов творить нечто новое, принципиально нацеленное в будущее. Ретроспектива замещает перспективу. Легенды о «России, которую мы потеряли», творятся из разного материала – из сталинского гимна, из фрагментов самодержавного величия и из многого другого. При этом редко, а можно сказать, что и никогда, не ставится вопрос об эффективности управления страной в легендарные годы трехсотлетия дома Романовых или триумфа сталинской кадровой и национальной политики. Применительно к царской России в лучшем случае интерпретируются процессы, приведшие к краху самодержавия. Но и тут первостепенное внимание уделяется либо примитивным антисемитским схемкам, либо действиям либеральных сил, в самом деле игравших по отношению к режиму деструктивную роль, но при этом в весьма незначительной степени допущенных к принятию государственных решений. Пожалуй, самым большим заблуждением относительно самодержавия является его легитимность. Дело в том, что, строго говоря, российское самодержавие (в отличие от западноевропейского абсолютизма) не прошло стадию легитимации — узаконивания в письменном праве. По наблюдениям известного русского философа Георгия Федотова, власть русского царя не имела публично-правового обоснования и была законна лишь как власть вотчинника, оставаясь в рамках частного права. Это наблюдение имеет самое прямое отношение к эффективности управления, ибо таковая возможна лишь при конвенционализме управляющих и управляемых. Даже система полного подавления требует хотя бы молчаливого согласия подавляемых. Сталинский режим основывался не столько на доносительстве и энтузиазме, сколько на покорности невиновных. Наблюдение не мое – Варлама Шаламова, но ведь это тоже одно из проявлений общественного согласия, которое (вовсе не обязательно будучи формализовано или даже устно артикулировано) может иметь решающий характер. В современных государствах конвенционализм достигается преимущественно (но, разумеется, не исключительно) в рамках письменно определенных и закрепленных норм, системы договорных и бюрократических отношений, подразумевающих ясные представления о субъектности всех участников процесса управления. В этом направлении развивалась и российская государственность. Самодержавие эволюционировало в национальное государство. Не в псевдославянофильском духе, не путем «преодоления бюрократии», «разрушения средостения» меж царем-батюшкой и народом, а в ходе формирования национально-ответственной бюрократии. Процесс этот, начавшийся еще при Николае I (не столь уж наивно восхищался им Владимир Соловьев), был в значительной степени углублен Константином Победоносцевым и Александром III, прежде всего в области образования. Премьер-министр Сергей Витте обозначил (правда, в мемуарах) исторический выбор, который ждал Россию: либо признание прав нерусского населения, составлявшего почти треть от общего числа подданных, либо отказ от окраин. Деградация власти остановила эти процессы. Именно деградацией следовало бы считать все происходившее после окончательного отстранения Витте от власти (включая и столыпинские реформы). Граф Сергей Юльевич был особенно деятелен в тех сферах, качественные изменения в которых и были, собственно, модернизаторскими, — в сферах коммуникативных, будь то железные дороги или финансы. Паллиативы Столыпина, превращенного уже нашими современниками в культовую фигуру, не идут ни в какое сравнение с деятельностью Витте. Не было у Столыпина того, что Победоносцев определил как стремление «превратить крестьянина в персону». Но при всех сходствах и различиях ни один реформатор никогда и ничего не смог сделать с модернизацией бюрократии, возможной лишь при преодолении патриархально-самодержавных элементов. Чего стоят ненавидимые самыми верными сторонниками самодержавия (тот же Витте, Суворин и другие) великие князья – неприкосновенные сановные коррупционеры, содействовавшие разложению государственного управления в гораздо большей степени, чем думские ораторы!

СЕРИЯ УПРАВЛЕНЧЕСКИХ КАТАСТРОФ

Разумеется, параллели с современностью напрашиваются сами собой, иначе не стоило бы возвращаться к опыту национальной катастрофы. При этом важно отметить, что государственное развитие не находится в прямой зависимости от развития экономического. Годы, предшествовавшие Первой мировой войне, характеризовались упрочением финансовой системы, промышленным ростом, хорошими урожаями, наконец. Однако при этом претензии России на статус великой державы, выразившиеся в ее вступлении в войну, никоим образом не подкреплялись положением в армии и государстве. Катастрофу 1917 года можно, конечно, объяснять и безответственностью либералов, и беспардонностью большевиков, сотрудничавших с немецкой разведкой. Но почему бы при этом не задаться вопросом о соответствии российских спецслужб задачам, которые перед ними ставились? Сохранились свидетельства блестящей работы военной разведки, особенно на австро-венгерском направлении, но на внутреннем фронте полиция явно не блистала. Азефовщина не уберегла жизнь даже великого князя, а толку от Малиновского, если разобраться не было никакого. Что из того, что большевистская фракция в Думе была под контролем? Да ничего – просто графа в бюрократических отчетах. С началом войны была сделана ставка на шпиономанию, но общество она не скрепила. Напротив, общественная паранойя поразила офицерский корпус и затронула даже императрицу, почти открыто обвинявшуюся в шпионаже. Да, конечно, либералы дестабилизировали обстановку, разрушали морально-политическое единство империи. Но царя к отречению принудили фронтовые генералы. И кто это вообще придумал, что Российская империя – символ стабильности? То есть, конечно, перетянутая ремнями туша полицмейстера, которую вспоминал в эмиграции Иван Бунин, олицетворяла крепость устоев, но если вспомнить все происходившее около трона с конца семнадцатого столетия, то следует признать самодержавие весьма неустойчивой государственной системой. В XVIII веке правили лейб-кампанцы и узурпаторша Екатерина, умертвившая и мужа своего, и несчастного Ивана Антоновича. Следующее столетие пережило два цареубийства, попытку военного переворота в декабре 1825 года и завершилось воцарением монарха, приведшего страну к распутинщине. Так что ничего удивительного, исторически уникального в февральском военном перевороте 1917 года не было. Новое было лишь одно – в модернизирующейся стране не нашлось субъекта власти, адекватного меняющимся условиям. Субъектности не обрело национальное государство. Февральская революция не смогла дать осмысленного ответа ни на один вопрос, включая ценностное обоснование войны и публично-правовое обоснование государственной власти.

БОЛЬШЕВИСТСКАЯ СКУДОСТЬ

Сохранив империю, большевики предотвратили внешнеполитическую модернизацию, выполнили миссию самодержавия, которое к тому времени прошло свой путь исторической эволюции до конца и должно было быть заменено национальным русским государством, коим Российская империя никогда не была и быть не могла. Самодержавие во многом предвосхитило будущие меры коммунистов, прежде всего в том, что касалось милитаризации экономики, подчинения промышленности государственной власти, даже пресловутой продразверстки — продовольственное снабжение было передано в ведение министерства внутренних дел. Все это были отчаянные шаги по преодолению драматического и опасного отчуждения, возникшего в России между государством и властью. Именно так и следует трактовать существо кризиса самодержавия в начале двадцатого столетия – власть стала отчуждаться от государства, распределяться по мелким элитным группировкам и центрам влияния. И большевики вовсе не остановили и не могли остановить этот процесс, ибо подлинная национализация власти и экономики – это функция модернизированного, обращенного в будущее сильного и современного национального государства, а не набора тоталитарных образований, на самом деле доводящих это отчуждение до последней степени, до крайнего абсурда, несмотря на кажущуюся централизацию и концентрацию власти. Весь советский террор – это ни что иное, как бесплодная и в итоге — абсолютно безнадежная борьба за власть с ее пустыми, ускользающими, бессубъектными носителями. И когда казалось, что все, что не осталось больше на земле никого, кроме товарища Сталина, грянуло знаменитое, «ленинградское дело» продемонстрировавшее всем, что различные властные группы в СССР и ВКП(б) могут использовать карательный аппарат, бывший до того в исключительном ведении вождя, в своих целях. Отчуждение власти от государства происходит в скудном на смыслы бессубъектном государстве. Именно в такое государство и стало превращаться самодержавие в начале двадцатого века, таким государством было и большевистское квазиимперское образование. Ныне бессубъектность становится реальной угрозой современному российскому государству, упорно и последовательно отказывающемуся от какой бы то ни было дальнейшей модернизации. Бессубъектным является и легендарное «постсоветское пространство» – лейбл, мудро и своевременно изобретенный бюрократией с одной-единственной целью – выдать отставание страны за некое особое и неизменное российское качество. Но, увы, история проще, грубее и определеннее, нежели все построения кабинетных комбинаторов. Она велит, либо, учитывая уроки прошлого (как ни банально это звучит), строить операциональный образ будущего, либо, оставив иллюзии, подчиняться субъектам, которые намерены ее творить.

Дата публикации: 19:47 | 13.02


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.