Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2002/11/op/0


Мистерия языка

По-русски говорят пассионарии, открытые социальным инновациям…
«Со-Общение» продолжает обсуждение темы «Коммуникации», заявленной в октябрьском номере. Мы публикуем продолжение беседы Ефима Островского и Гейдара Джемаля. Напомним, темой диалога двух признанных мастеров, вовлеченных в глобальные кампании развития общественных связей, был язык как программная среда, среда со-общения. Начиная диалог, собеседники договорились следовать методике, заданной г-ном Островским в одной из его лекций, где он, в частности, сказал: нельзя говорить «правильное решение», надо говорить «точное решение»… Напомним, что предыдущая публикация завершалась размышлением Гейдара Джемаля о «колониальных языках»…

Гейдар Джемаль: Наиболее успешным из колониальных языков является, конечно, английский. И немудрено, поскольку он описывает абсолютно все существующие на земном шаре методологические, философские, метафизические системы в равном аналитическом ключе. Как мы знаем, первую индологию, например, дали пасторы, которые в конце XVIII — начале XIX века, начитавшись Гегеля для затравки, изучили санскрит и дали потом ту школу и ту методологию, которой пользуется Ратха-Кришна.

Вы, наверное, знаете двухтомник «Индийская философия». Так вот, если этот двухтомник прочесть, то становится совершенно понятно, что это написано неиндийцем. Это могло бы быть написано хорошим толковым пастором с хорошей кембриджской школой, который занимается востоковедением и у которого в башке Гегель сидит. Конечно, он читал Веды, но исходит из Платона и Гегеля. И написано это по-английски.

Также по-английски мы можем обнаружить тех же догонов, с которых мы начали, тех же аборигенов Австралии, христианство, естественно. Любая система описана на английском языке, потому что это язык новой формации, это колониальный язык. Это язык некой совершенно виртуализированной и неисчерпаемой в количественном плане системы значений, который является безразличным коммуникативном средством для этакой «Звездной Империи». То есть у нас на этой планете — такая фенечка, на этой — совершенно другая; тут трехголовые существа живут, а тут просто растения мыслящие. И их визионы совершенно несовместимы, но нам надо иметь некий отчужденный набор знаков, позволяющий тем не менее держать баланс между всеми этими точками. Однако это язык убежденных профанов, пусть и симпатизирующих профанов. Это не испанцы, которые жгли индейцев за их религиозные традиции. Это симпатизирующие профаны, которые искренне позитивно хотят описать любую систему, входящую в их интересы.

Метаколониальный язык

И дальше мы подходим к очень важному уровню: в ХХ веке возникает язык метаколониальный. Это русский язык. Специфический язык, на котором говорят обитатели всех этих центров, обитатели всех этих визионов, всех этих перспектив. Инсайдеры, которые коммуникируют друг с другом, имея независимую автономную политическую духовную оккультную волю. Они чегото хотят. Это не пастор, приходящий за войсками, не Киплинг, который приходит, выучивает язык аборигена, понимает его и дальше на своем языке его описывает. Один описал в Индонезии, второй — в Индии, третий — в Африке, четвертый — в Латинской Америке и так далее. «Никогда не заходит солнце» — многообразие этих visionов, описанных сочувствующим, холодным, академическим профаном.

В какой-то момент и индеец бразильских джунглей, и мусульманский активист из Египта, и китайский коммунист приезжают в некий центр, где понимают: у них есть общее видение цели, общая парадигма. И они начинают общаться не на языке описавшего их пастора, а на языке, не имеющем ни мифологического, ни экуменического, ни колониального предшествования, но знаковая система которого позволяет говорить о единственно важном: об активном вмешательстве в историческую ситуацию.

Причем там есть срезы, позволяющие описывать и некоторые тонкие специфики их оккультного бэкграунда. То есть этот язык академически выдерживает задачу, например, дать разработку по даосизму, по суфизму, перехватить академическую инициативу у колониальной стадии, то есть у английского языка, он допускает без потерь трансляцию высот, достигнутых академическим уровнем в системе колониального языка. Но его задача другая — метаколониальная.

Это язык активного самопроявления того, кто до этого был лишь объектом в колониальной системе. И здесь, на этом метаколониальном уровне, возникает Русский мир. Мы говорим о семантической диаспоре, диаспоре людей, которые пользуются или пользовались этим метаколониальным языком. Естественно, что после 1991 года актуальный пафос работы этой метаколониальной структуры получил внешние механические повреждения в местах своей генерации. Допустим, роль Института Пушкина, учебного заведения, где иностранные студенты проходят подготовку на русском языке, сегодня несколько иная, хотя институт существует. И Университет имени Патриса Лумумбы, только, по-моему, под другим именем, продолжает существовать. И русскоязычное поле людей из разных точек со всего мира, сошедшихся на общей платформе, продолжает существовать.

Механические повреждения есть, но дело в том, что как и с колониальным языком, так и с метаколониальным языком инициатива уходит от метрополии. В данном случае Британской империи формально не существует, а огромное количество людей продолжает пользоваться этой лингва-франко. Статус колониального языка сохраняется, и печать этого остается на модальности использования английского языка. Но английский язык никогда не будет языком активного проекта, инициированного людьми, находящимися вне метропольной системы. А метаколониальный язык необходим русскоязычной диаспоре по всему миру, и он независимо от судьбы метрополий может быть использован именно для создания общего проекта. Тем более что при отборе — исторически так сложилось — тех кадров, которые этот русский язык воспринимали и использовали, был применен некий критерий отбора (с вариациями, конечно). Все эти люди пассионарно ангажированы в радикальной политике, или сознают возможность такового ангажирования, или общаются в тех кругах, не ангажированные сами и, может быть, даже политически чуждые, но волей своего жизненного пути имеют такую причастность.

Ефим Островский: Иными словами, порусски говорит некий специфический слой людей — со своим специфическим способом думать и говорить…

Гейдар Джемаль: По-русски во всем мире говорят пассионарии, открытые социальным инновациям. В то время как на английском языке говорит всякая сволочь.

Ефим Островский: Ну, это вы жестковато…

Гейдар Джемаль: По-английски говорит человек, который хочет продать ковер в каком-то закоулке или толкнуть контрафакт минской вазы на каком-нибудь базаре. По-английски говорит человек, который изучал ядерную физику, и предлагает свои мозги Массачусетскому технологическому институту. В любом случае русский язык — это примета определенной партийной причастности. Не обязательно КПСС, не обязательно структур, которые курировались международными отделами ЦК. Некой метапартии. В этом смысле это метаколониальный язык.

И здесь мы должны вернуться к тому, с чего начали. Помните, мы говорили о смысле и значении. Смысл — это система, значение — это понятие. На уровне метаколониального языка мы снова, с другого конца, приходим к языку мифологическому, но совершенно нового типа. Эта инновация, этот проект и есть та самая мифология, которая образует некий смысл, курирующий, фильтрующий, участвующий в образовании этого смысла значении.

Ефим Островский: Давайте уточним: а разве английский язык в том смысле, в котором он стал американским языком, не был гомологичен русскому языку? Не превратился в такой гомолог, который также содержал в себе идею мирового проекта? Конечно же вы его полемически очень жестко оцениваете, но из рефлексивной позиции ему можно приписать также весьма высокие цели, пусть и упакованные в ту форму, которую с вашей позиции легко описывать в пежоративе.

Гейдар Джемаль: Дело в том, что методологически это другой язык, он иначе формировался: английский язык, измененный в Америке…

Ефим Островский: Но и русский язык изобрели не в Институте Пушкина.

Гейдар Джемаль: Я ведь специально сказал, что метаколониальный уровень — это тот уровень, который предполагает отсутствие бремени трех предыдущих стадий: методологической, экуменической и колониальной. Только при этом условии он может быть востребован активными дисперсными представителями огромного поля третьего мира, которые находят некий общий стержень в том, чего они хотят. Потому что бессмысленно сходиться в этой точке на базе, например, китайского языка.

Китайский язык провалился. Китай активно делал усилия для того, чтобы выступить лидером, организатором альтернативного всемирного левого течения с всемирным альтернативным интернационалом. Кстати говоря, была добрая воля и со стороны международных групп маоистов, и со стороны Пекина, но не получилось. В значительной мере потому, что маоисты Норвегии, маоисты Цейлона, маоисты Мексики, маоисты Палестины (были и такие) не говорили по-китайски. Не потому что это сложный язык. Проблема маоизма была в том, что китайский язык — язык экуменический, на нем можно говорить, будучи инсайдером, исходя из нескольких определенных метафизических систем. А метаколониальный язык — это возвращение к мифологии нового глобализма снизу. Это глобальный проект, инициированный людьми, которые хотят радикальных изменений в юдоли человеческой, в своем человеческом статусе.

Что касается английского языка, то английский — это колониальный язык. Когда люди стали собираться в Америку, они пришли к тому, что этот язык имеет свой статус и свою историю. Это первое. Второе: люди съезжались в Штаты для реализации определенного, строго дефинированного проекта — хорошо жить в Новом Свете. Они бежали из Старого Света для того, чтобы решить личную проблему в Новом Свете. Личную (!) проблему. Это были люди по своей закваске активные, динамические, остро ищущие, но их задачи всегда связывались с их личной проблемой, с их личным выживанием. Причем с 1870 по 1900 год в Штаты приехало 30 млн человек, и все они были крайне бедными людьми. Из них 12 млн вернулись назад. Представьте себе, в какую задницу они попали, чтобы найти средства для побега из Америки, после того как все было отдано, чтобы уехать от всего этого! Они ехали решать свои проблемы, попали в систему бараков, в систему предельного отчуждения, почти половина из них сумела извернуться и найти возможность бежать. Это был имплозивный проект. Америка видела себя как Ноев ковчег, который со всего мира берет людей, желающих просто хорошо жить, и предлагает им сияющий город на холме. В этом смысле Америка была некой новой Атлантидой. Контратлантидой в некотором смысле. Да, старая утонула, и пророк Ной на ковчеге увез тех, кого ему было положено Всевышним спасти. А вот Америка — Атлантида, поднявшаяся, которая предложила приехать со всего мира и заново жить в этой Атлантиде.

Метаколониальный язык, во-первых, не предполагает бегства откуда бы то ни было, во-вторых, предполагает активное проектирование, связанное с задачами, которые не напрямую связаны со шкурными интересами, предполагает также способность пожертвовать жизнью за выполнение этих проектов. Многие люди, которые занимались выполнением этих проектов на базе русского языка, на базе метаколониального уровня, за последние 40—50 лет расстались с жизнью, будучи верными Русскому миру, русскоязычной диаспорной идее, которая — я подчеркиваю — есть некая партия в себя. Она находится в глубоком резонансе с наиболее пассионарными аспектами метафизического видения, присущего тем традициям, из которых эти люди пришли в Пушкинский институт, в Университет Патриса Лумумбы. Поэтому мы не можем здесь говорить о безлично схоластической системе знаков, с помощью которых можно передавать любой квант информации, неважно какой.

Ефим Островский: А почему вы полагаете, русский язык стал именно таким языком?

Гейдар Джемаль: В русском языке нет литературы — в том смысле, в каком она существует на французском и английском языках. Один мой близкий приятель говорил примерно следующее: когда мы говорим о французской литературе, мы представляем густой лес, мы знаем, что здесь много разных деревьев, но непонятно, что это за дерево, какое оно, нам и сложно, и неинтересно с каждым разбираться. Французская литература — бесконечное множество качественных деревьев. Английская литература — тоже бесконечное множество более или менее качественных деревьев.

А когда мы говорим о русской литературе — мы видим поле, посреди которого стоят мощные дубы, каждый из которых представляет собой зону собственного влияния… а между ними — ничья земля.

«Язык Достоевского» как смысл. Помните, мы говорили: слова — значения, система — смысл. Смысл Достоевского совершенно другой, нежели, чем у Толстого. Можно сказать, что это такие же автономные цивилизации, как языческая филиппинская до прихода испанцев и Индонезия. Каждый писатель в русской литературе — это визионарный метафизический проект. Достоевский, Толстой, Гоголь, Розанов, Блок, Булгаков. Одно и то же слово у Булгакова и у Толстого обозначает разные вещи. А у Генри Джеймса, у Филдинга, у Теккерея одно и то же слово обозначает одну и ту же вещь. Значения не варьируются, потому что смысла нет.

Хайдеггер пользуется немецким языком, но у него слово «гевортенхайт» (прошлое) однозначно представляет собой нечто другое, нежели если бы оно употребилось в системе Гегеля. Гегель сказал «гевортенхайт», и Хайдеггер сказал «гевортенхайт», а смыслы этого слова у них разные.

В английской и французской литературе выхода на новый смысл нет. Человеческая комедия, бесконечные мартиньяки с бесконечными маркизами играют вечную комедию жизни. Там важно быть серьезным, или — неважно быть серьезным... Непонятно, зачем с этим всем знакомиться, если не быть специфическим интеллектуалом, который входит в это виртуальное пространство.

В русской литературе знакомство с одним именем — это знакомство с одним самостоятельным смыслом, с языком, который даже придумывается под этот смысл. Потому что, помните, Достоевский писал, что слово «затушевать» он использовал из кадетского жаргона его детства. Они говорили «затушевать» — это значит «размазывать», то, что карандашом. Он взял и оживил его. И так целый ряд слов. Он фантастически выдумал свой французский. Он выдумал свой польский! Достоевский создает несуществующий французский, несуществующий польский, причем понятный тем, кто читает и не знает этих языков, относительно русского. Это совершенно отдельный космос.

Розанов — отдельный космос. Арцыбашев — отдельный космос.

Язык, который умеет жить сквозь воинствующие системы отдельных и противоположных друг другу смыслов, — один. Это русский язык. И оказалось, что он востребован арабом, индийцем, китайцем, негром, индейцем. Они приехали, им нужен язык, чтобы выразить свою волю к власти, как людей третьего мира, как носителей сакрального бунта. Это только один язык — русский. И он внезапно получает статус, которого не было до ХХ века, потому что не было такого языка, были колониальные языки, более или менее неуспешные. Один успешный — английский.

И возникает новый статус, иерархия языков продвигается еще на одну ступень — метаколониальный язык. То есть язык, активно использующийся в качестве выражения своей воли и своего мировоззрения постколониальными народами, которые стремятся подпитать контрэлитарный проект.

Вот что такое, с моей точки зрения, русский язык.

Дата публикации: 01:22 | 01.12


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.