Постоянный адрес сатьи http://soob.ru/n/2000/2/a/20


Рынок и демократия на русских дорогах

О попытках введения "цивилизации" в России
Рассуждения о непроходимости русских дорог для европейских социальных механизмов уже давно утеряли свой академический смысл - вовсе не потому, что "и так все ясно", а потому, что вопрос о межвидовом скрещивании России и Европы превратился в "вечный", а значит - пошлый. Я, тем не менее, не могу удержаться от соблазна "порешать" этот вопрос для того, чтобы проверить продукты социального импорта на применимость.

Немногим более десяти лет назад на наши дороги выехали два новых механизма - европейский капитализм и парламентская демократия. Прежде всего эти два термина следует лишить излишней оценочности. Речь вовсе не идет о "свободном рыночном предпринимательстве" и "свободном волеизъявлении граждан". Капитализм в данном контексте - это экономическая система, основанная на "самовоспроизводстве" денег. Такая система может существовать как в "свободных", "рыночных", так и в весьма жестких, далеких от свободы формах. Демократией же я буду называть систему власти, при которой власть (теоретически) может получить каждый в результате волеизъявления объектов власти, произведенного по неким правилам. Свободным это волеизъявление может быть лишь в небольшой группе, члены которой знают друг друга лично, а правила волеизъявления вытекают непосредственно из жизненной практики. В условиях большого государства правила, общие для всех, неизбежно отрываются от конкретных задач и становятся абстрактной ценностью. Не менее абстрактной фигурой оказывается и претендент на обладание властью: его "качества" складываются не из непосредственного опыта общения с ним избирателей, а из результатов PR-кампании. Таким образом, демократия на государственном уровне - это не столько "свобода", сколько власть абстрактной схемы.

Тем не менее, европейские капитализм и демократия вполне устраивают европейцев, поскольку решаемые ими задачи являются не оценочными (Свобода, Равенство, Братство, Смерть и т. п.), а сугубо практическими. Их можно грубо свести к двум пунктам: экономическая эффективность и социальная стабильность.

Машина Вебера

Необходимость и возможность реализации в Европе экономической эффективности и социальной стабильности обосновал Макс Вебер (1864-1920) - точнее, он формализовал de facto уже принятое европейцами решение. Абстрактной формой европейского решения стала веберовская модель "бюрократии", к которой в прямом смысле применимо банальное выражение "бюрократическая машина". И здесь сразу следует подчеркнуть, что машина Вебера может исправно и без сбоев крутиться только в Европе - если "Европу" вслед за Данилевским и Шпенглером понимать не в географическом, а в культурологическом смысле. "Техник"-чиновник, обслуживающий машину "полностью рационального господства", должен не только уметь работать; чиновник должен еще и хотеть работать добросовестно, должен стремиться к совершенству, что в данном случае означает - стремиться к карьере. Поскольку общественная жизнь чиновника по сути сводится к его труду, можно сказать, что труд приобретает онтологическую, религиозную ценность. Такое отношение к труду рассмотрено Вебером в "Протестантской этике": протестант приносит свой труд на алтарь Капитала, рассчитывая снискать Благодать-Удачу. И действительно получает искомое!

Религиозный анализ капитализма, произведенный Вебером, позволяет от умозрительных рекомендаций перейти к реальным проблемам и ценностям "культур-европейца", обитателя данилевско-шпенглеровской Европы. Вебер указывает, что для успеха в капиталистическом производстве человек, независимо от своей конфессиональной принадлежности, вынужден продемонстрировать именно протестантское отношение к труду. Если же мы обратим свой взгляд на демократию, то увидим, что любая реальная демократия европейского типа стремится к веберовскому "машинному" идеалу: веберовская схема, несмотря на свою умозрительность, вовсе не является утопией, "трансцендентной общественному бытию" Европы. В работе "Wirtschaft und Gesellschaft" Вебер описывает схему реальных отношений в человеческой иерархии, характерной для европейского общества.

Что же касается другой интересующей нас "социальной технологии" - капиталистической экономики, то ее Вебер исследует в своей "Протестантской этике" не с точки зрения структуры, а в ее связях с реальными ценностями европейца, т. е. как раз со стороны ее применимости - в самом широком смысле слова "применимость", который только возможен для "социальной технологии".

Импорт культуры и импорт цивилизации

Подробнее рассмотреть вопрос о европейском культурном и цивилизационном экспорте-импорте помогает концепция Шпенглера.

Термины "культура" и "цивилизация" я буду использовать по-шпенглеровски: культура - это целостная картина восприятия мира и деятельности в мире, связанная с тем или иным конкретным человеческим сообществом. Именно благодаря Шпенглеру под культурой в современной культурологии (правда, не во всех ее вариантах) понимается само конкретное человеческое сообщество, рассмотренное с точки зрения восприятия и деятельности. Цивилизация оказывается частью культуры, а именно -деятельностной, точнее технологической, ее частью. В эту технологическую часть входят, разумеется, и "социальные технологии". Главное же, на что указал Шпенглер (если не "вообще", то для данного рассуждения), - это возможность отделения друг от друга культуры и цивилизации, причем не только "в рассмотрении", но и на практике.

В контексте Шпенглера импорт культуры означает импорт религии. Процессы подобного импорта, в основном далеко не добровольного, происходили во времена колонизации и христианизации, поэтому сегодняшняя европейская культура является столь "обширной" в географическом отношении. Религию здесь, правда, необходимо понимать не только (и не столько) формальным образом, а в духе А. Ж. Тойнби - как "тотальную заботу о предельной реальности, которая есть почва бытия". Для человека поменять "заботу" о "почве" своего бытия - значит поменять само бытие, т.е. измениться столь кардинально, что от первоначального человека и вовсе ничего не останется. Поэтому смена культуры не сводится к простой замене "камаринской" рок-н-роллом, а Пушкина - Киттсом. "Почву бытия" в ряде случаев можно засадить самой экзотической растительностью. Но смена самой "почвы" означает смерть.

С импортом чужой цивилизации, т. е. фактически чужих технологий, в том числе и социальных, дело обстоит куда проще... Но и такой импорт не всегда возможен. Новая производственная технология, к примеру, требует уже подготовленного к ее восприятию производства либо существенной перестройки производства. В случае неудачи перестройка производства может обернуться его полным развалом. Производство здесь выступает аллегорией культуры, а производственная технология - аллегорией социальной технологии: новый образ действий должен найти свое оправдание в картине мира импортирующей культуры. Если оправдания нет, то внедрение новой социальной технологии, импорт цивилизации, потребует импорта культуры, т. е. существенных культурных изменений, которые могут легко обернуться развалом существующей культуры, ее деградацией. Что это означает для конкретных людей, я только что сказал: модификацию индивидуальности, фактически тождественную смерти.

Применимость технологии основывается на ее безопасности

Необходимое условие применимости по отношению к любой технологии - это условие безопасности. В данном контексте оно звучит так: "социальная технология" должна соответствовать ценностям той культуры, в рамках которой данная технология внедряется - с учетом религиозного (в тойнбиевском понимании) характера этих ценностей. Религиозность же, повторяю, есть отношение к тому, что в рамках данной культуры считается базовой реальностью, "почвой бытия".

Согласно результатам веберовского исследования европейский капитализм применим в Европе благодаря религиозному отношению к труду как к относительной самоценности (труд как "мирское призвание", как богоугодное дело) и к деньгам как к абсолютной самоценности (causa sui). Применимость же для европейской культуры веберовской социально-иерархической схемы вытекает из европейского онтологизирующего отношения к абстрактным схемам (в частном случае - к государству). Отмеченное Шпенглером европейское отношение к подлинной реальности, к "почве бытия" как к беспредельному пространству-времени, бесконечной пустоте, где буквально не на что опереться, заставляет европейца, во-первых, сознательно изыскивать искусственные "опоры" и относиться к ним как к единственно возможным, а во-вторых, охотно онтологизировать любую абстракцию, поскольку беспредельная пустота сама по себе является величайшей из абстракций. Таким образом, реальность для европейца сводится к умозрению, физическое бытие - к "законам природы", бытие мысли - к "законам логики", бытие общественное - к "законам социологии", "законам психологии" и даже к юридическим законам.

При таком соотношении рядовой гражданин, конечно же, с радостью доверит себя государственной машине, где чиновник заботится принципиально не о нем, рядовом гражданине, а исключительно о работоспособности самой машины. Единственное, чего желает гражданин, - чтобы государственная машина была хорошо отлажена.

Если учесть, что государство - это свод формальных правил человеческих взаимоотношений плюс репрессивный аппарат для искусственного воплощения этих правил, то можно сказать, что в европейском отношении к государству сливаются такие черты европейской культуры, как "машиноверие" и онтологизация абстракций.

Схема Вебера, таким образом, работает в европейской культуре именно не вопреки, а благодаря своей абстрактности.

Что для русского хорошо, для немца - смерть и наоборот

В России религиозность другая и эта религиозность не совпадает с европейской. Внешние ее проявления - православие, коммунизм - лишь вершинки айсберга. Реальная религиозность России еще ждет своего исследователя, но сейчас уже можно сказать, что эта религиозность не совпадает с европейской. На обособленность России от Европы указывали еще Н. Я. Данилевский и его основной оппонент В. С. Соловьев, причем Соловьев пошел дальше Данилевского (правда, руководствуясь противоположными побуждениями): по Соловьеву, Россия должна объединиться с Европой через объединение церквей. Соловьев, исходя из "вселенского" характера христианства, считал, что объединение церквей было бы вполне естественным актом. Но реальная российская религиозность чужда формальной христианской универсальности.

Сегодня вопрос о "вхождении России в европейский дом" очищен, с одной стороны, от религиозных иллюзий в стиле Соловьева, но с другой стороны, этот вопрос не может быть поставлен корректно, если не подчеркнуть его религиозно-культурологический характер. Как мы видели, европейские "социальные технологии" надстраиваются над определенной религиозностью. Чтобы решить вопрос о применимости европейских "социальных технологий" на российской почве, необходимо сравнить реальную религиозность европейской культуры с реальной религиозностью русской культуры. Целостное сравнение провести невозможно не только в рамках данной работы, но и в рамках существующего на сегодняшний день уровня разработанности вопроса. Поэтому я ограничусь сравнением по следующим пунктам: отношение к абстрактным схемам, отношение к богатству, отношение к труду и отношение к государству. Поскольку картину этих отношений для Европы я уже очертил, то ниже буду говорить о России.

Отношение к абстрактным схемам

Не только Россию нельзя "понять умом", но и вообще что бы то ни было с российской точки зрения недостаточно (а в ряде случаев - не принято) "понимать умом". Фраза Гете "в начале было дело" не зря вложена в уста Мефистофеля: с европейской точки зрения такая позиция маргинальна и, более того, богохульна. Для Европы маргинальны любые призывы к "борьбе с умом". В России же противопоставление "ума" "сердцу" (на стороне ума) часто расценивается как эпатаж и даже безнравственность. Показателен опыт Писарева: за Писаревым шла "бунтующая" молодежь, и сам Писарев в своей непримиримости выглядел недостаточно серьезно. В результате "писаревщина" воспринимается либо целиком негативно, либо позитивно как "подвиг бунтовщика", но никогда - как позитивное предложение по реорганизации отношения к жизни.

Отношение к богатству и к труду

Бытующее в нашей культуре негативное отношение к скаредности, в том числе к бережливости в протестантском стиле, общеизвестно ("широкая русская душа"); в то же время наше отношение к труду не сводится к "русской лени". Русский человек может работать добросовестно, но добросовестность эта - вовсе не европейского типа. Ценность труда как такового (тем более религиозная ценность труда) в русской культуре не рассматривается. Мне могут возразить, приведя в пример монашество. Но в том-то и дело, что в России религиозное отношение к труду ограничено стенами православных монастырей, в то время как "аскеза" протестантов (и прочих европейцев, берущих с них пример) имеет характер мирской и массовый. В то же время русский "массовый мирянин" работать добросовестно согласен либо непосредственно на себя, либо в прямом смысле слова "на дядю", т. е. на кого-то из родственников или друзей, на кого-то из своих. Именно с этим основанием добросовестности связано стремление любого руководителя иметь в подчинении "своих людей". Разумеется, немалую роль здесь играют и обычные "интригантские" мотивы. Но и на эти мотивы можно взглянуть со стороны производственной эффективности: в России коллектив, подобранный из "своих", более бесконфликтен, поскольку участники коллектива ощущают личную ответственность друг перед другом и перед "шефом". Производство же само по себе не может (с точки зрения рядового русского человека) стать объектом ответственности. Отношения "свойства" при этом формируются вовсе не обязательно на базе отношений родственных. Очень часто подобные отношения формирует учебное заведение, не всякое, конечно, а такое, которое вырабатывает у своих студентов специфический стиль - создает некую субкультуру, в которой ценится не столько компетентность, сколько принадлежностью специалиста к определенному кругу. Часто от специалиста требуется решить задачу определенным образом - продемонстрировать стиль, подчеркивающий принадлежность к определенному кругу.

Итак, наша "воля к труду" базируется на неформальных социальных связях, а вовсе не на культе труда и капитала.

Отношение к государству

Российское деланье всего и вся исключительно "по блату" (трайбализация), проявляется не только в организации труда, но еще в большей степени - в отношениях власти: мало кому удается пробить "номенклатурный барьер", попасть к рычагам реальной власти, миновав систему "кланов". Критики "клановой" системы власти не учитывают, что в нашей стране она - практически единственное, что может обеспечить добросовестность работы чиновника. Тот же факт, что чиновник обслуживает не общество, а государственную систему, является общим не только для России и Европы, но, по-видимому, вообще для всех государственных систем. Оценка этого факта впрямую связана с характерной для этих культур оценкой государства. Повторю еще раз: государство строится на формальных общественных отношениях. Нетождественность государственных отношений общественным отношениям как таковым для русского человека очевидна. Другое дело - Европа. В Европе (особенно в Германии) доложить "куда следует" о случайно замеченном нарушении законности - не со зла, а просто "чтобы был порядок" - считается нормой, у нас же такое действие однозначно расценивается как подлость; английский "бобби", по мнению рядового англичанина, стоит на страже традиционных британских "свобод", русский же "мент" в лучшем случае воспринимается как символ глупости, а в худшем - как "мировое зло". Наконец, российское отношение к юридическим формам является частным случаем уже указанного негативного отношения к любым формальным схемам и лучше всего выражается дзен-буддистским высказыванием: "Где официально не протащить и муравья, там частным образом проедет экипаж" (впрочем, существует и "коренной" русский аналог этого высказывания: "Закон что дышло... ").

Тем не менее в России долгое время существовало сильное государство. В единственной форме, которую при таком отношении к государственности оно может себе позволить, - в тоталитарной. При тоталитарной форме государство насильственно подчиняет себе религиозную жизнь, берет на себя функции источника религиозности - только таким образом, путем активнейшей самосакрализации, российское государство могло уберечься от немедленного бунта. Разумеется, "клановость" была присуща нашей власти во все времена, но верность существующему порядку, т. е. по сути - верность государству как религиозной самоценности, при тоталитаризме была не менее важна, чем верность своему клану.

К настоящему времени тоталитарная государственная машина разрушилась, и в свои права вступает реальная религиозность. С разрушением навязанных обществу форм отпадают последние препятствия для окончательной трайбализации отношений власти в нашей культуре. Нарастающая трайбализация вызывает, в свою очередь, дальнейшее разгосударствление, дальнейшую деформализацию общественной жизни. Ради самосохранения государственные структуры вынуждены занимать рядовое положение среди прочих трайбалистических ("клановых") структур. Я не буду судить, хорошо это или плохо - не только для того, чтобы не включаться в кухонные споры о политике, но и просто потому, что на этот вопрос невозможно ответить: "естество" не бывает хорошим или плохим - оно просто есть.

Чужой порядок - это хаос

Итак, ответ на вопрос о применимости уже почти готов. Часто можно слышать аргументы в защиту европейских "социальных технологий", построенные в духе Гоббса: "цивилизация"-де спасет нас от хаоса. С европейской точки зрения Гоббс, видимо, прав - хотя бы потому, что чужой порядок обычно воспринимается как хаос. Но с точки зрения нашей культуры Гоббс представляется человеком, который не понимает "элементарных вещей", того, что самый стабильный порядок - это порядок естественный. Разумеется, "время перемен" не может не сопровождаться вспышкой деструктивности: рядовой человек обжигается на выборах, на акционерных "пирамидах", на денежных реформах etc. Это вызывает раздражение и агрессию, но по мере возникновения естественных общественных отношений, основанных на реальной религиозности, рядовой человек все активнее включается в естественный для него образ жизни, и деструктивность идет на убыль. Насильственное же введение европейской - веберовской - иерархической схемы ("демократии") будет вызывать ее отторжение и новые вспышки деструктивности. А описанное мною несоответствие русских и европейских взглядов на абстрактные схемы, богатство, труд и государство подсказывает нам, что европейские "социальные технологии" в России можно попытаться привить только насильно, перестраивая культуру, навязывая народу новую религиозность. Это в лучшем случае не окончится ничем, в общем случае обернется "двоеверием" и, следовательно, низкой эффективностью работы "социальных технологий". А в худшем случае это может привести к бесконтрольному нарастанию деструктивности и полному развалу культуры.

Против Мичурина

Таким образом, европейские "социальные технологии" для России неприменимы. Они опасны, т. е. не удовлетворяют необходимому условию применимости, и уж тем более не могут решить задачи, сформулированной в самом начале, - способствовать эффективности производства и общественной стабильности. Чтобы сгладить чрезмерную "радикальность" этого вывода, я хочу уточнить: европейские "социальные технологии" неприменимы у нас в своем чистом виде, в виде "капитализма", основанного на культе труда и культе самовоспроизводящегося капитала, и в виде "демократии", основанной на онтологизации абстрактной схемы и культе артефакта; без необходимой "подгонки" внедрение их обернется либо фарсом "двоеверия", либо трагедией - перестройкой культуры под новые технологии, аналогичной по своей нелепости и жути перекройке тела под новый костюм.

Сторонники приобщения России к "цивилизации" - европейскому капитализму и европейской демократии - не собираются, конечно же, покушаться на ценности, связанные с культурной самобытностью. Но дело не в декларировании самобытности, а в реальных возможностях культуры сохранить себя после прививания к ней чужой "цивилизации".

И что теперь делать? Новый "железный занавес"? "Бойкот иностранных товаров" в стиле Ганди? При характерном для нашей культуры отношении к инициативам государства и при нынешнем экономическом положении подобные меры и призывы вызовут только негативную реакцию. Но и противоположные меры, как я попытался показать, крайне опасны. Видимо, наилучший путь здесь - пустить все на самотек в надежде, что ядовитые цветы никогда не произрастут, если мы не будем насильственно прививать их нашей культуре, подобно тому, как Мичурин из детского анекдота прививал арбуз пальме.


*К сожалению, правила "хорошего академического тона" требуют извинений и "пожиманий плечами" при пользовании Шпенглером, несмотря на то, что именно Шпенглера следовало бы считать отцом современной культурологии. Одиозность Шпенглера, реальная или кажущаяся, связана с эсхатологизмом его концепции. Во-первых, против Шпенглера здесь играет европейское "жалкое довольство собою" - правда, не то, которое имел в виду Ницше: не самодовольство конечного перед "вечным" и "высшим", а самодовольство заурядности, на фоне других заурядностей вообразившей себя именно чем-то высшим и вечным. (Это европейское эгоцентричное самодовольство подробно описал Тойнби - не только как философ, но и как европеец, сам переживший опыт подобного самодовольства.) Во-вторых, европейское восприятие Шпенглера окрашено в одиозные тона благодаря христианству, утверждаюшему линейность времени и уникальность происходящих событий.

Не исключено, что одиозность действительно присутствует в "Закате Европы" - если сам автор стремился эпатировать публику нетрадиционным подходом и размышлениями о "закате".

Дата публикации: 13:14 | 19.11


Copyright © Журнал "Со - Общение".
При полном или частичном использовании материалов ссылка на Журнал "Со - Общение" обязательна.