Николай Переяслов Опубликовано: 01:06 24 февраля 2010 Версия для печати Послать по почте

1.

В год 200-летнего юбилея Гоголя невольно смотришь на события сквозь призму созданных им образов. Вот и при мысли об истоках кризиса почему-то первым делом вспоминается любезнейший Павел Иванович Чичиков с его виртуозной афёрой по скупке и использованию в качестве банковского залога уже умерших крепостных крестьян.

Представим себе, что затеянная им операция удалась: «мёртвые души», обозначенные в совершённых им купчих крепостях как живые, успешно заложены в банк, деньги получены и потрачены на «жизнь во всех довольствиях, со всякими достатками», которую составляют «экипажи, дом, отлично устроенный, вкусные обеды», а также на реализацию планов по продолжению рода, в которых значились «резвунчик-мальчишка и красавица дочка, даже два мальчугана, даже две-три девочки», — и тут вдруг банк требует погашения кредита, грозя герою конфискацией внесённых в качестве залога крестьян. Но мы-то помним, что это были за Степан Пробка, Пётр Неуважай-Корыто, Григорий Доезжай-не-доедешь, Антон Волокита и даже Елизавета Воробей — это ведь «просто прах», как говорит о них торгуясь с Коробочкой сам Чичиков!

Поэтому уместен вопрос: что же смогут получить за этот «товар» доверчивые кредиторы Павла Ивановича?.. Да ничего! Дырку от бублика и от дохлого осла уши, как говорил, близкий Чичикову по духу персонаж другого произведения. Ничего не получат. Потому что означенных в купчих крепостях давно нет на свете. Если… если только, добавим мы, они не перезаложат чичиковские бумаги в каком-нибудь другом банке или не передадут их в качестве расчёта по долгам какой-нибудь финансовой компании.

Таким образом, уже изначально не имеющие реальной ценности документы, будучи подкреплены авторитетом обладающего ими банка, перекочёвывают в сейфы другого финансового учреждения, уже самим фактом использования себя в качестве своеобразной межбанковской валюты накручивая на свою виртуальную стоимостную основу дополнительные проценты и переходя в категорию деривативов — получившей широкое распространение в последние годы XX века разновидности финансовых документов, залоговая цена которых значительно превосходит их стоимость.

Вот какие стороны современной ему экономической жизни (помимо тех идейных и художественно-эстетических вопросов, которые широко рассмотрены исследователями гоголевского творчества) поднимал своим романом автор «Мёртвых душ», не зная, что говорит об одной из актуальных проблем не столько своего, сколько — нашего времени.

Могла ли ощутить себя в состоянии кризиса литература, которая ставила настолько актуальные для жизни общества вопросы, что они иной раз опережали его политическое и экономическое развитие на много лет? А именно так было с романом Достоевского «Бесы», что не просто предупреждал о губительности революции, но предсказал число ее жертв. Или пьесой Чехова «Вишневый сад», символика которой показывала, что капитализму чужда сентиментальность и, если он придёт в Россию, то от цветущих вишен в ней не останется и следа. Даже не умея иной раз отыскать ответов на проблемы эпохи, эти книги самим фактом постановки острейших нравственных вопросов будили общественное сознание, обеспечивая себе растущий читательский интерес («проценты по вкладам») и многократно увеличивая реальную ценность общелитературного капитала.

Если мы внимательно и непредвзято посмотрим на историю отечественной литературы XX века, то не сможем не увидеть, что очень долго она была одним из самых востребованных «товаров» (вспомним переполненные залы Политехнического музея и Лужников во время вечеров поэзии конца 1960 — начала 1970-х годов и захлестнувший страну книжный «бум» 1980-х!), — по крайней мере, так было до той поры, пока литературу не начали наводнять и разжижать произведения доморощенных постмодернистов. Беспощадно расправившись с ненавистным им методом социалистического реализма и объявив поминки по советской литературе, многие из них принялись изо всех сил осмеивать наследие классиков предшествующих веков, обесценивая с помощью тотальной иронии духовно-нравственный капитал, который был наработан великой русской литературой.

При всех недостатках, при всех перегибах идеологического, социального, философского и классового характера, а также других изъянах русской литературы, её главной ценностью вплоть до конца 80-х годов XX века было то, что она не просто повествовала о событиях, но всегда давала их проекцию этих событий на высочайшую нравственную матрицу. Проходя вместе с автором и его героями через описываемые события, читатель русских книг выходил из них хотя бы на одну нравственную ступеньку выше по сравнению с тем, каким он входил в мир этих произведений. Не сбрасывая со счетов задачу увлечь читателя и доставить ему удовольствие, книги русских писателей несли в себе художественную правду, которая была убедительно подкреплена правдой жизни, что многократно увеличивало ценность текста, делая необходимым читателю.

Во второй половине XX века ситуация начала меняться. В литературу начали проникать пустые, ни социально, ни духовно не заряженные и не обладающие жизненной ценностью произведения — сначала в жанре юмора и фантастики, а потом и под видом реализма.

Какую эстетическую или философскую ценность несли они с собой? Но они начали с активно вытеснять с журнальных страниц нашу традиционную — актуальную, содержательную и ничуть не чуравшуюся эстетических поисков — литературу. В короткие сроки она оказалась наводнена постмодернистскими «пустышками» и «мыльными пузырями», не содержащими в себе ничего, кроме необоснованной иронии в идейно-нравственных, философских, социальных и психологических основ отечественной классики. Как бы бесконечно занимая и перезанимая у своих предшественников, они транжирили золотой запас русской литературы, оплёвывая его. При этом никаких ценностей на его место так никем предложено и не было, из-за чего российская литература последнего двадцатилетия оказалась похожей на огромный фантик, свёрнутый в форме заманчивой конфеты, внутри которого не содержалось ничего, кроме пустоты.

Такая ситуация сохраняется и до сегодняшней поры, о чём с горечью говорил писатель Юрий Аракчеев. «В литературе сейчас сплошная ложь… Пишут все, кому не лень, но мало тех, кто способен сказать что-то новое и своё. А, главное, у них нет искренности; они даже не пытаются разобраться в жизненных хитросплетениях», — сказал он в беседе, получившей красноречивое заглавие «Фикшн или фикция?» («Литературная Россия», № 25/2407 за 26.06.2009 г.) И далее, говоря о феномене Дарьи Донцовой, он замечает: «Такой шедевр — не винегрет даже, но гораздо хуже — читательский наркотик… Литературный наркотик опаснее химического, потому что отучает людей мыслить. Вред от него двойной: пудрит мозги людям и не даёт хода нормальной литературе. Попса всё заполонила на книжном рынке, она крадёт у людей время и саму жизнь, заполняя её нелепицами…»

«Нелепица» — происходит от слова «нелепый», трактуемого словарями как «бессмысленный», «лишённый здравого смысла», то есть — не обладающий никаким реальным наполнением и, стало быть, пустой и ненужный, совершенно бесполезный предмет, имеющий одно только внешнее, чисто назывное значение. Иными словами — мы приходим к выявлению всё тех же литературных деривативов, о которых говорили выше. Которые, как отмечает Аракчеев, заполонили собой книжный рынок, вытеснив с него имеющие настоящую ценность произведения…

2.

Возможно, всё это осталось бы внутренним делом литературы, если бы она не играла в России той роли, суть которой раскрывается в первых строках Евангелия от Иоанна, говорящих нам, что в начале всего находится Слово. Не только ортодоксальный христианин, но и закоренелый атеист может оглянуться на два последних десятилетия и сопоставить развитие литературного процесса с тем, что происходило в эти самые годы в российской финансово-экономической системе. А там не происходило почти ничего, кроме спекуляций банковскими бумагами, бесконечной перепродажи многократно заложенных векселей и долговых обязательств, операций с деривативами. По оценкам международных экспертов, объёмы денег, которые вращаются сегодня в мире в сделках с деривативами, в десятки раз превышают стоимость всех тех товаров, которые в принципе могут быть произведены всей Земной экономикой.

Т.е., когда предмета на самом деле нет, а сделка вокруг этого не существующего в природе предмета осуществляется — это и есть дериватив, а попросту говоря — фикция!

О том же говорит и Михаил Прохоров, считающий, что «виртуальный мир деривативов, который исчисляется сотнями триллионов долларов и в разы превышает реальный денежный рынок, представляет собой гигантский объём квази-денег, которые долгое время не влияли на ситуацию в мировой экономике. Когда же начались проблемы с ликвидностью, то этот виртуальный мир вдруг стал реальным. Финансовая система, привыкшая к большому объёму квази-денег, начала востребовать их в реальности…»

То есть — все бесконечно брали друг у друга в долг несуществующие суммы, указывали их в своих счетах, подкрепляли с их помощью сделки, а когда пришло время платить, оказалось, что ничего-то за душой у вчерашних воротил и не имеется. И вообще, многое в финансовой системе представляет собой всё ту же виртуальную реальность.

Как отмечает в статье «Кризис — это хорошо» П.В. Меньшиков, «сегодняшняя ситуация показала, что у нас в стране нет банковской системы. Около 1000 банков есть, а банковской системы — нет! Увлёкшись суперприбыльной перепродажей друг другу денег, спекулятивными сделками с акциями, а также рискованными играми с населением по «халявным» кредитам, банки напрочь забыли про своё главное назначение — обеспечивать денежной «кровью» реальный сектор экономики.

В результате многие «перезаняли, чтобы переотдать», а когда с Запада подул… сквознячок рецессии, моментально между банками возник кризис доверия».

Как видим, в банковской системе произошло то же, что и в литературе. Асоциальная и аполитичная, она не несла читателю ничего, кроме развлекательных сюжетов, которые при прикосновении к ним скальпеля серьёзной мысли тут же рассыпаются на ничего не значащие слова. Так же, как рассыпаются не подкреплённые капиталом деривативы.

Всё это — не просто образное сходство ситуации в литературе с финансовой системой, но более глубокая перекличка между этими ситуациями. Сопоставление отдалённых, на первый взгляд, друг от друга факторов показывает, что течение процессов в материальном мире зависит от того, что происходило за писательскими столами, и, что финансово-экономический кризис — это лишь вершина айсберга, подводную часть которого составляет кризис искусства, отразивший духовное и идейное банкротство общества.

Ведь кризис — это не исчезновение денег и других материальных ценностей. Не исчезновение рабочей силы или спроса на товары. Разве мире меньше валюты, золота и бриллиантов, чем до кризиса? Разве испарилась недвижимость? Вымерла рабочая сила? Или люди перестали есть, пить и одеваться, из-за чего упал спрос на продукты и одежду?

Нет! Денег в банках — несметные триллионы. Недвижимости — кварталы. Рабочих столько, что могут Землю в горстях переносить. Спрос на товары - на прежнем уровне…

Анализ показывает: кризис — это вовсе не уменьшение количества денежных знаков и не дефицит материальных благ, а — неостановимое обесценивание ценностей, обвал критериев истинности. Результат естественного или сознательно инициированного процесса вышибания из-под ног человечества твёрдой почвы. Внезапное изменение осей ценностных координат. Что было главным, превращается в никому ненужное. «И вчерашнее солнце на чёрных носилках несут…».

Обесценивание активов, банкротство предприятий и сокращение рабочих мест — это видимая часть процесса, вершина айсберга финансового кризиса, которая вынырнула из воды пробив днище экономики, а начало этого процесса надо искать в обесценивании идеологии и культуры, сильнее всего закрепленных в литературе. Это она — главная хранительница ценностных критериев, и именно за ней надо было следить, чтобы избежать кризиса или быть готовым к его приходу.

Но не нашлось человека, который бы ясно заявил: литература — это не замочная скважина для подглядывания за голыми девками, а распахнутое окно в ещё не наступившее завтра. Экран телевизора, транслирующего репортаж из будущего, которое ещё только готовится наступить. И дело не в том, что некоторым писателям иногда удаётся предсказать подробности предстоящих событий, как это случилось с вышедшим в 1898 году романом Моргана Робертсона «Тщетность», где была в мелочах описана гибель «Титаника», наступившая через четырнадцать лет после публикации; или как это произошло с уже упомянутым романом «Бесы», где писатель за сорок пять лет до октября 1917 года предрёк «сто миллионов голов», положенных на алтарь революции. Речь идёт не о точечных совпадениях отдельных сюжетов с моментами мировой истории, а о способности литературного процесса самими проявленными в нём тенденциями предопределять ход развития общества, включая состояние его финансов и экономики.

«Читайте книжки, господа!» — хочется сказать политикам, бизнесменам и руководителям государства. Не для удовольствия и повышения грамотности, а для того, чтобы видеть, к какому будущему идёт общество и либо ускорить это движение, либо притормозить. Ну, неужели же, видя, как книжный рынок затапливает мутный вал литературных фикций, как вместо бесценной классики, читателю «впаривают» «деривативы», и как всё это стремительно обесценивается и перестаёт быть нужным обществу, нельзя было спроецировать эти тенденции на развитие рынка и получить чёткую картину его завтрашнего дня? Той долговой задницы, в которой оказались банки, биржи и фонды?

Кривая развития литературного процесса — это синусоида на экране осциллографа, взлёты и падения которой неотвратимо повторяет динамика финансового рынка. На первый взгляд, литературный процесс и состояние финансовой системы государства почти не пересекаются, и очень мало зависят друг от друга. Но на деле их тандем напоминает такое заболевание как остеохондроз, когда человек испытывает острые боли в пояснице или грудной области, и ему кажется, что в его лёгкое или под лопатку забит гвоздь. Он начинает пить лекарства, втирать целебные мази, а потом оказывается, что надо было несколько раз согнуться-разогнуться или повисеть на турнике, чтобы освободить защемлённый позвонками нерв, посылавший в кору мозга сигналы боли.

Литература — это и есть нерв общества.

Если он защемлён, болеть может в любой зоне общественного организма. Но лечить надо не этот разладившийся орган, а ущемлённый нерв. Если он заработает нормально, то и система придёт в порядок.

3.

Владимир Даль в словаре живого русского языка трактует понятие «кризис» как «перелом, переворот, решительную пору переходного состоянья».

Из этого следует, что кризис, нарушает привычную работу системы, вызывая тревогу или панику, но и открывает новые возможности, подталкивая людей к отказу от дискредитировавших себя принципов.

В книге «История на миллион долларов: Мастер-класс для сценаристов, писателей и не только…» (Москва: Альпина нон-фикшн, 2008) известный теледраматург Роберт Макки, касаясь вопроса о кризисе в искусстве, пишет: «Китайский иероглиф, означающий «кризис», состоит из двух знаков: «опасность» и «возможность» . «Опасность» в том, что принятое в этот миг ошибочное решение навсегда лишит нас того, к чему мы стремимся; а «возможность» поможет достичь цели при условии правильного выбора...

Кризис, — продолжает он, — это та дилемма, с которой сталкивается главный герой, когда, встречаясь лицом к лицу с наиболее мощными в его жизни и сплочёнными силами антагонизма, он должен принять решение о том, какое действие предпринять в последней попытке добиться исполнения своего желания…»

Говоря о неожиданных положительных результатах финансового кризиса, журналистка И. Коняева в статье «Как побороть рак в культуре?» (газета «Российский писатель», зарубежный выпуск № 5, 2009) сообщает в главе «Кризис как союзник» о том, что «в Латвии, которую кризис подкосил одной из первых, вдруг обнаружилась невиданная тяга к чтению — за месяц число посетителей библиотек возросло на треть!..

Гламур хорош лишь на сытый желудок, — говорит она. — Когда жизнь прижимает, фальшь начинает раздражать…»

Попыткой противостояния этой фальши и своеобразным ответом разразившемуся ныне кризису можно считать недавние саммиты ШОС и БРИК в, где поднимался вопрос о новой надмировой валюты, способной противостоять доллару. Она должна явить собой новую всеобщую ценность взамен обесценившегося и утратившего устойчивость доллара и вернуть международной финансовой системе надёжность и стабильность. «Призывы к более справедливому устройству мировой финансовой системы, звучащие из Москвы, Пекина, Бразилиа и Дели, теперь, похоже, решено трансформировать в конструктив», —писала об этом газета «Время новостей» (№ 104/228 за 17 июня 2009 года).

Возможно, участникам саммитов и их сторонникам удастся реализовать эту идею. И на какое-то время мировая финансовая система восстановится. Но если мы посмотрим на текущий литературный процесс, то увидим, что там ничего не изменилось и никаких поворотов к лучшему не наметилось. Члены ряда противоборствующих творческих союзов заняты межгрупповыми разборками и борьбой за остатки тающей общеписательской собственности. Проханов, Лимонов, Сорокин, Пелевин, Ким, Бородин, Поляков, Распутин, Зульфикаров, Крусанов, Маканин, Галактионова, Донцова, Токарева, Устинова — каждый из сегодняшних авторов создаёт произведения, представляющие ценность лишь для своего круга критиков и читателей, вследствие чего дробится и мельчает ценность литературы общероссийской. «Контрольный пакет» её акций растаскивается мелкими держателями, а вместо глубоких философских истин и социальных обобщений читатель получает бесконечную игру в литературу, украшенные скрытыми цитатами и спародированными образами безделушки, выпекаемые точно безвкусные батоны. Даже патриотическая литература, оперирующая высокими символами любви к Родине и готовности к жертвенному подвигу во имя народа, не воспринимается читателями, так как апеллирует к нравственно-политическим ценностям вчерашнего дня.

Беда литературы в почти полном отсутствии глубоких общенациональных идей. Даже препарирующему действительность Александру Проханову не удаётся пока ничего, кроме создания галереи гипертрофированно-гротескных портретов политиков и олигархов, тогда как само содержание его романов констатирует угасание патриотической идеи.

Текущий литературный процесс производит не соотносящиеся друг с другом и не конвертируемые литературно-художественных ценностей, имеющих хождение внутри узкого круга приверженцев конкретного автора и не соединяющихся в общероссийский литературный капитал. По большей части, это серийные издательские проекты - подделки под образцы западной коммерческой литературы (фантастика, мистика, любовно-эротический роман, фэнтэзи, иронический детектив и проч.), которые, в силу своей заведомой вторичности не имеют идейной, художественной или эстетической ценности.

Проекция этого состояния на завтрашний день финансово-экономической системы говорит, что, независимо от того, выйдет ли остальной мир из кризиса или нет, экономика России и через пятнадцать-двадцать лет будет похожа на разношерстный базар времен феодальной раздробленности, с трудом согласующий рыночные проблемы при помощи разных валют. Если, конечно, государство не поймёт значения слова в истории и не займётся обеспечением стабильности литературного процесса. Ибо вряд ли можно создать общую валюту, не умея создавать общие наднациональные художественные ценности.

Кризис — явление управляемое, и если нам не удалось избежать его, то не потому, что он неотвратим, а по той причине, что никто не интересуется метафизикой идущих вокруг процессов и не видит связи между духовной жизнью и уровнем финансового благополучия…

Если есть прочные ценности в литературе и в культуре — значит, они имеются и в жизни. И если жизнь общества опирается на ценности, то и его финансовая система будет стабильна и устойчива. А если нет — то и через 15 лет мы будем иметь то, что сегодня.

А потому, чтобы вернуть стабильность и надёжность существования, надо вливать деньги не в лопающиеся банки, а в литературу — чтобы народ на метафизическом уровне впитал ценности здоровой жизни и вырабатывал иммунитет против пустоты и фальши. Это поможет не позволить еривативам заполонить ни культуру, ни финансовую систему.