Анна Бутина Опубликовано: 22:44 1 февраля 2010 Версия для печати Послать по почте

Город, как и любые другие виды общественных организмов, может интерпретироваться двояко. С одной стороны, как социально-территориальное образование со специфической структурой, а с другой - как коммуникативный феномен, обнаруживающий свою структурность. Таким образом, изучая «дискурс» города, языковую картину мира его жителей, можно в известной мере составить представление о том, что лежит в основе его социальности и политичности.

Тексты античного полиса, средневекового бурга, современного Сити, Москвы, Барнаула и других городов кодируют различные концепции мироустройства и миропонимания. По мнению антропологов, пространство города одновременно является и физическим, и символическим. Город не сводится к архитектуре и не прочитывается до конца как система знаков, а представляет собой пространство, которое организует и даже формирует индивидуальное и общественное тело.

Человек воспринимает действительность сквозь призму культурного текста, и строит своё поведение на основе непрекращающихся герменевтических процедур. Многие провинциальные города претендуют на собственную мифологию, стремясь не отстать от Москвы и Петербурга. Например, томичи величают свой город не иначе как «сибирские Афины». А Новосибирск гордится славой «сибирского Чикаго». Мифология же Барнаула до сих пор гораздо менее оформлена, хотя его мифогенный потенциал довольно велик. Тем не менее, есть два вектора взглядов на город – изнутри и снаружи, на пересечении которых и возникает концепция урбоидентичности. Взгляд изнутри в значительной степени предсказуем и обусловлен местным патриотизмом и убеждением, что «Барнаул – столица мира». Но подчас более значимым представляется выявление объективного образа города, имеющего свое лицо.

Важнейшие факторы урбоидентичности - местоположение и название города. Барнаул в этой связи воспринимается извне как нечто сугубо «азиатское» (город – аул). А в классической русской литературе предстает как эмблема провинциальности, темноты, дикости и чудаковатости. Но «По предчувствиям моим, Барнаул – Четвертый Рим!» - восклицал Андрей Вознесенский, побывавший на Алтае в конце 1980-х годов. Основные элементы «барнаульского мифа» по Вознесенскому таковы: агрессивность, святость, сказочность – очевидна амбивалентность восприятия.

Кроме того, лицо Барнаула определяется самым широким спектром номинаций – символов и названий, которым пестрят улицы. Сегодня можно говорить, что так называемая «лингвистическая концепция города» образует и обусловливает социальную и политическую культуру его жителей.

Социальная реальность характеризуется распадом традиционного синкретизма, атомизацией социума, плюрализацией форм жизнеустройства. Городская целостность полифонична, вестернизирована. В едином пространстве существуют храм и казино, элитный салон и ночлежный дом, частная картинная галерея и общественная баня. Городской лексикон поражает изощренностью названий зданий и объектов – от «Африки» (название ночного клуба) до «Европы» (торговый центр), от «Чердака» (бильярдный клуб) до «Биирлоги» (пивной бар). Заметна индивидуализация названий, стремление придать обозначаемому неповторимость, исключительность. Барнаул полицентричен – слово «центр» одно из самых частотных (Сити – Центр, шоу-центры и т.д.). Город говорит на разных языках – на латыни («a priori», «Lege artis»), салоны красоты приобретают изящные французские, а многие магазины и бутики – английские имена. Барнаул демонстрирует «эффект расширяющейся вселенной» – это территория непрерывно изменяющегося, текучего пространства, с вавилонским размахом многоязыкового феномена. Осуществляется поистине космополитическая маркировка пространства, где имя объекта становится все более и более условным.

Современная коммуникация нередко анализируется в терминах психо- и шизоанализа, иначе – в терминах языковой обмолвки и бреда. Номинативный массив во многом представляется пестрым собранием случайных слов. С психоаналитических позиций всякая оговорка не случайна и выдает тайные устремления человека. «Жилищная инициатива», «Стимул», «Сотвори себя», «Движение», «Милосердие», «Здоровье», «Диалог», «Правовая защита», «Добрые руки», «Чистый дом», «Чистый город», «Домашний очаг», «Наш дом» - названия, обнажающие тоску современного горожанина по нормальной, осмысленной и гармоничной жизни.

Но чаще мы наблюдаем иное – рациональность вытесняется дискурсом сверхжеланий. Метафоры красивой жизни, удачи, престижа пронизывают городской текст. Многие ярлыки так и остаются лишь привлекательным фасадом, но не доступным благом, тем самым запуская механизмы социальной депривации, которые могут как стимулировать индивидуальную активность, ведомую стремлением сделать желаемое действительным, так и провоцировать асоциальные формы политического поведения при осознании недоступности комфорта и порядка.

Исследование городского дискурса позволяет сделать выводы об особенностях урбоидентичности и самоидентификации жителей Барнаула. Для неё характерны как высокий патриотизм, так и крайнее «западничество», как космичность и полиархичность, так и элитарность. А значит, можно говорить о формировании новых структур повседневности, изменении метрики и топики мышления, кардинальной смене парадигм мироощущения горожанина и его языка.